Чтение онлайн

Зубы у этой рыбы — как у крысы, и главный корм ее — мальки и икра других видов морских обитателей. Словом, беда для районов рыболовства. Вот наши и заключили договор на ее отлов… вроде бы для очистки моря. Помню, первый трал еле вытащили — было в нем тонн пятьдесят, не меньше. Развязали его, стали спускать содержимое в люки рыбообрабатывающего цеха — а оно не идет. Ломами пришлось разбивать груды, в которые сбилась эта маленькая хищница.

Простояли мы там на рейде дней пять. Вспоминать не хочется, какие это были дни. И ночи тоже. Жара стояла невероятная, небо плавилось. Спать в трюмах было невозможно — устроили на палубах палаточный городок, на баке. Каюты на БМРТ не кондиционированы, есть кондиционеры только на кораблях, построенных в ГДР. А эта модель — наша… Правда, в последние годы некоторые советские суда тоже стали делать с охлаждаемыми помещениями, но они во многом уступают гэдээровским — сейчас, говорят, несколько таких судов ловят тунца в районе Сьерра-Леоне.

Всего в этом рейсе мы провели месяца два. И где-то к середине августа вдруг выяснилось, что денежный план трещит по всем швам: рыбы вроде много наловили, но вся она дешевая. Поясню, в чем дело: судну типа нашего за полгода положено выловить две с половиной тысячи тонн — это при его вместимости пятьсот тонн. И после каждых пятисот тонн — надо возвращаться в порт, сдать улов. Или перегрузить его на плавучую базу, которая заберет замороженную в наших цехах рыбу.

Когда ловится рыба крупная — вроде скумбрии или ставриды — все проще: разделка ее идет быстрее. Вот проходит она через машину, которая отделяет мясо от костей: пролетает через нее рыбина, как через пушку, только слышишь — пуф, пуф! — кость вылетает в сторону, две половинки тушки — вниз… Так машина и называется — филейная пушка. Допотопная, очень капризная — чуть расстроилась, кость идет вместе с мясом, брак, словом. Для каждого сорта и размера рыбы — специальная настройка.

Так вот, если рыба «дорогая», то есть легкая в обработке, крупная — можно выколотить максимум 3200 рублей за полугодовой рейс. Это — потолок. Раньше получали и до четырех тысяч — когда не было постановления о рыбных экономических зонах. Заходили в любую зону, берег видно — а рыба-то обычно ловится ближе к берегу — запускали трал, уловы были превосходные, рыба крупная. А с шестидесятых годов были установлены двухсотмильные промысловые зоны — во всех странах, где есть рыбный промысел.

Чтобы ловить в самой зоне, нужно купить разрешение — значит, платить золотом. Ну, а наши на это идут неохотно. За пределами же зон рыбы куда меньше… Морякам кое-какую валюту в рейсе выплачивают — до 7 процентов от заработка, если заходим в иностранные порты. Ну, а что такое 70 долларов, которые составляют эти 7 процентов? Правда, в перуанской, например, валюте, — это больше миллиона солей. А на Канарских островах — десять тысяч песет. Только все равно — копейки для моряка, который и сам стремится приодеться, и домой что-то близким привезти…

К началу третьего месяца этого рейса на «Гранате» вышли из строя холодильные камеры. Рыбные брикеты стали разваливаться — температура в хранилищах поднялась выше допустимой. Капитан послал запрос на базу — просил разрешения поменять район промысла. И «Гранату» изменили маршрут, отправив судно на север в район острова Шпицберген, в норвежскую зону. Шли туда восемнадцать дней с заходом на Канарские острова, но уже в Санта-Крус. Перед выходом на берег матросам выдали по 50 валютных рублей — те самые 70 долларов. Они же — 10 тысяч песет…

В тот раз Чернов впервые увидел Запад — разумеется, «Запад» в понимании советского человека, очутившегося на территории другого государства. Все — и рядовые матросы, и начальство, были в приподнятом настроении — возбуждала возможность хоть мельком, хоть краем глаза заглянуть за железный занавес, прочно отгородивший их родину от всего остального мира. Даже те, кто не в первый раз готовился спуститься на чужую землю.

— Чужую, — рассуждал про себя Чернов, — но почему «чужую»? Ведь земля-то у всех людей одна, кто же сделал ее для нас чужой?

Наверное, схожие мысли навещали тогда не только Чернова… Однако, мысли — мыслями, но подобная возможность предоставлялась матросам не чаще, чем раз в полгода. Да еще не всегда — с валютой в кармане! Правда, и без нее дорожат советские матросы этой возможностью — хоть на витрины удастся поглазеть…

Чернов:

— Молодежь в тот раз вообще чуть ли не с ума сходила — бегают, «ура!» кричат… Словом, праздник на судне.

Зашли мы в порт Санта-Крус, пройдя мимо берега Западной Сахары. В отличие от Лас-Палмас, где судно к берегу не может подойти, а команда снимается с него катерами, здесь мы вошли прямо в порт и встали у пирса. Вышел я на палубу — вижу всю команду, столпившуюся у трапа. Город, окутанный дымкой, вдали — горы, покрытые вроде бы лишайниками. Пальмы вдоль берега… Привезли из банка валюту, заказанную нашим капитаном.

А кроме доставившей нам валюту, выстроилось у причала еще машин сорок. Не понял я сначала, в чем дело. Слышу, кричат с берега — руссо, бронза давай, баббит давай! Медь давай, русски деньги давай! Ченьж давай! Появился наш замполит, стал прохаживаться вдоль борта, следя за тем, чтобы никто из команды, и правда, не вздумал бы вступить в коммерческие связи с туземцами, нарушив тем самым раз и навсегда установленную государственную монополию на внешнеторговые связи.

Ну, а все, что могло бы быть обменяно или продано, было предварительно убрано, спрятано и наглухо заперто надежными замками. Цветные металлы, например, которые там очень высоко ценятся. Или — рыбная мука: мешок ее стоит на берегу 500 песет, доллара три с половиной. Однако ухитряются наши морячки и муку припрятать, и баббит — сплав, идущий на изготовление подшипников, и бронзу. Ну, я-то был в первом рейсе и решил не связываться с этим, А другие ребята сумели-таки провернуть свой скромный бизнес, в чем я потом убедился, заметив их повышенную активность в портовых магазинчиках.

Экипаж разбили на две группы — одна должна была сойти на берег в первый день стоянки, другая — во второй.

Интересно отметить, что только на Канарских островах наши матросы чувствуют себя на берегу более или менее вольготно: даже при наличии старшего группы и заведомо известных стукачей в составе ее, контроль за нами здесь не такой жестокий, как в Перу, например, или других портах Южной Америки: там нас запугивают портовыми ворами (и они действительно есть), возможностью антисоветских провокаций (чего я ни разу не встретил, если не считать ими довольно большое количество литературы, изданной за рубежом на русском языке — она, правда, и на Канарах попадается).

И вот идем мы по городу, магазины — один на другом громоздятся, товары — такие, что многие из нас в жизни не видели, да и не подозревали, что они вообще существуют. Старший группы — и тот растерялся: «Ребята, — кричит, — не подведите только!» Куда там: один устремился в радиомагазин, другой — в обувной. Поди уследи за ними. Правда, «следящий» и сам почти сразу забыл о своих обязанностях, предавшись общему азарту.

Кто-то джинсы выбирает — чтобы разрисованные, чтобы больше этикеток на них висело, чтобы были на замках и с вытканным сзади парнем с бичом, погоняющим быков. Рубашки с рисунком… Ну и прочее — все с мыслью, чтобы дешевле заплатить и больше купить. Ну, а потом, по возвращении — продать подороже. И когда основная задача выполнена, на оставшиеся деньги покупается водка. Много водки — благо она дешевая, особенно местных сортов. Все это доставляется на палубу, где вскоре начинается «активный отдых». Потом судно отчаливает, и снова впереди — долгие корабельные будни.

Наше судно направилось по предписанному маршруту — на север. Там мы и оставались последующие месяцы, добывая мойву. Корабельные будни, как правило, заполнены рутинной работой, иногда тяжелой чрезмерно, иногда не очень. А в промежутках между сменами моряки развлекаются, как могут. Кто книжки читает, кто картишками балуется. А кто и выпивает… начальство на это смотрит обычно сквозь пальцы — во всяком случае до той поры, пока у тебя нет на борту недругов, пока никому из экипажа ты не перешел дорогу. Главное — чтобы не на глазах у комсостава, не провоцировать их, так сказать. Нет водки — бражку моряки варят потихоньку, а то и одеколоном балуются.

Я служил электромехаником и при желании мог бы пользоваться большей свободой во внутрикорабельной жизни, чем другие группы экипажа. Доставалось, правда, и мне нередко — когда в электрооборудование машин, обрабатывающих рыбу, попадала соленая вода, когда электроконтакты покрывались наростом ржавчины, когда замыкало моторы…

Иногда, если улов был особо крупный, вызывали в помощь обработчикам — на подвахту. То есть четыре часа отстоишь на основном дежурстве, четыре — на этой подвахте, помогаешь разделывать рыбу, с которой не справляются матросы. Сейчас, правда, это случается не часто — рыбы мало стало…