Чтение онлайн

В Нью-Йорке они поселились в одной гостинице, но почти сразу утратили связь друг с другом. До такой степени, что, когда товарищу звонили из Толстовского фонда, чтобы принять ребят на довольствие и оказать им посильную помощь, он не сказал сотрудникам фонда, что приехал не один…

Странно, не правда ли, как иногда складывается жизнь?

Олег сумел разыскать эту организацию лишь спустя несколько дней; он ожидал, что оттуда ему позвонят — так было установлено еще в Мюнхене. А ему никто не звонил. Тогда он решил сам найти Толстовский фонд в телефонной книге. Нашел, но отвечал автомат — скороговоркой, несколькими английскими фразами.

Только к исходу четвертого дня с помощью случайно оказавшегося в той же гостинице поляка, сносно говорившего по-русски и знавшего немецкий язык, удалось выяснить, что Толстовский фонд недавно сменил адрес. И номер телефона тоже — об этом и сообщал звонившим автоответчик.

Приезд Олега в Лос-Анджелес совпадал с Рождественскими праздниками, сотрудники Толстовского фонда были на каникулах, офис пустовал до первых чисел января.

Олег вспомнил о записке, приложенной к бандерольке с лекарствами, которые надлежало передать в Лос-Анджелесе друзьям его случайных знакомых по Германии. В общем, складывалась формальная причина позвонить этим людям. Тем более, что, еще будучи в Нью-Йорке, он дал им знать о себе и о переданных с ним лекарствах.

Тогда ему ответил мужской голос. Узнав, в чем дело, собеседник вполне любезно предложил Олегу перезвонить, когда он прилетит в Лос-Анджелес. Что Олег и сделал — прилетев, он прямо в аэропорту отыскал ближайший автомат… и не смог дозвониться. Никто не отвечал. Приходилось думать о ночлеге в одной из близлежащих гостиниц. Цены на номера отпугивали: самый дешевый — 55 долларов за одну ночь; ненадолго хватило бы Олегу той скромной суммы, что привез он с собой из Нью-Йорка.

Помотался еще по залам аэропорта. Однажды остановила полиция, стали о чем-то расспрашивать и, убедившись, что Олег ни слова не понимает по-английски, даже не заглянув в его туристический паспорт, оставили в покое. Пришлось все же искать ночлег в отеле: к счастью, удалось найти такой, где ночь стоила 25 долларов.

Наступило 29 декабря. Кончался 1985 год.

На следующий день, когда Олег набрал этот номер, тот же голос, что ответил ему в первый раз, коротко и резко сказал: «Лекарства и письма следует передавать по почте», — и в трубке зазвучали короткие гудки.

Олег дозвонился до Толстовского фонда, правда, спустя три дня, когда у него оставалось буквально несколько центов — все деньги ушли на оплату гостиницы. И чай с булочками, на которых он продержался все эти дни.

Сейчас у Олега все в порядке. Он занимается на курсах, учит английский. Вскоре, вероятно, начнет изучать программирование — тяга к точным наукам уже выручала его в жизни. Выручит она его и на этот раз.

— Теперь я — свободный человек, — говорит Олег в конце нашей встречи.

— Если все будет хорошо, — продолжает он, — я постараюсь стать первым русским, который совершит кругосветное путешествие на яхте.

В марте 86-го Олегу исполнилось 30 лет.

Беглецы пока держатся вместе…

Весна запаздывает. Потемнев под лучами неяркого солнца, тают, растекаются вдоль набережных холодными ручьями сугробы. Вот очистился уже от снежной шапки, собравшейся за долгую зиму, купол Исаакия, — а настоящий приход весны всё отодвигается. И сейчас снова идет снег — жесткие крупинки, подхваченные набегающим с ночной Невы порывистым ветром, устремляются навстречу раскрасневшимся лицам.

…Незаметно сбежавшие от шумного застолья, они несутся в открытом кабриолете — мягкая крыша кузова откинута и постукивает где-то сзади железными креплениями. Смахивая перчаткой снежинки с плеч спутника и перебивая себя смехом, она громко декламирует: «Морозной… пылью… серебрится… его бобровый… воротник!..». Автомобиль трясёт, неровности булыжной мостовой совершенно ощутимы — так, будто бы толстая резина не укрывает собою железные ободы его колес. На повороте с Невского на набережную Фонтанки её спутник поднимается вдруг — во весь свой огромный рост.

«Широ-о-о-кая масленица!..» Малиновый шарф развевается подобно языческому стягу, мохнатая шапка чудом удерживается на его голове. Наверное, таким увидит его годы спустя в своей мастерской художник — возникшим вдруг на её пороге и загородившим собою дверной проём — и таким сохранит его чудотворная кисть медленно уходящего из жизни мастера. Сохранит навсегда. «…Ты-ы с чем пришла!..» — слышится уже в конце квартала. Стоящий на углу городовой укоризненно глядит им вслед, прикрывая рукавицей лицо от колючего ветра.

Господи, как хорошо, как замечательно все это! Этот замешанный туманной сыростью густой воздух, эти низкие облака, эта река — она плещется там, совсем рядом, за чугунными витыми решетками, протянувшимися между гранитных тумб, неспешно неся темные осколки льдин.

«Остановите, остановите авто!» — соскочив с подножки еще движущегося автомобиля, она бежит к парапету, прижимается спиной к перилам, машет ему рукой…

А сколько же прошло с того бала? Да, не так уж и много — шесть… нет, семь лет… Вот он, отойдя от рояля, за которым остается ещё сидеть аккомпаниатор, и только что представленный группке выпускниц пансиона, учтиво склонив голову, осторожно кладет ладонь на её талию… «Кажется, такой неуклюжий — откуда же в нем столько грации?» — думает она, закруженная вальсом. Ей вдруг кажется, что вся она целиком умещается, тонет в этой огромной ладони.

И совсем так же, как тогда в быстром вальсе, перед глазами ее слились в сплошную полосу лица подруг, пышные воланы оконных занавесей, скользящие по вощёному паркету, с подносами на вытянутых руках, улыбающиеся лакеи… Таким же неотчетливым, пронесшимся в одно короткое мгновение представляется ей теперь всё, что вместилось в эти несколько лет — непременные посещения невыносимо скучных курсов и театральные премьеры, поэтические вечера с дурачащимися мальчишками, называющими себя футуристами, и частые поездки к родным, в Вену и в Базель…

На этой неделе она снова уезжает, теперь, наверное, надолго: в Вене ждет работа, ждут ученики — её ученики!

А что еще ожидает её?

Эхо выстрела в совсем близком отсюда Сараеве… торопливые сборы — и ночной поезд из Вены в Берн… Возвращение кружным путем в Петербург, в объезд залитых кровью мест, откуда только что откатились ставшие вражескими армии… Красные банты в петлицах чиновников, нескончаемые митинги на улицах, ночные выстрелы и торопливо перебегающие Невский кучки напуганных горожан. Переезд. Голодная, одичавшая Москва.

Этого она ещё не знает. Всё это будет — потом. Потом…

А сейчас — поблескивая лаковыми боками, автомобиль мягко тормозит у подъезда. Шофер соскакивает с высокого сиденья, ловко распахивает дверцу. Остается лишь, протянув спутнику руку для поцелуя, улыбкой попрощаться с ним — и оставить экипаж. Задержав её ладонь в своей, он смотрит — даже не на нее, но куда-то мимо, в сторону подъезда, где она должна исчезнуть. И вот она пробегает мимо дремлющего в кресле швейцара, на мгновенье задерживается перед лестницей, чтобы, смахнув осевшие крохотными прозрачными каплями на поверхности фотографии снежинки, спрятать плотную картонку в пушистую муфту — и незаметно пронести к себе в комнату.