Чтение онлайн

– Что мне сделать, чтобы понравиться вам? – спросил он.

– Лишь одно, прожить еще примерно десять лет, повзрослеть, возмужать, обрести уверенность и стойкое мировоззрение. Но боюсь к тому времени, вся моя красота и грация потускнеют, словно картина, хотя предназначалась для того, чтобы радовать и вдохновлять зрителей если не вечно, то хотя бы долго. Я же более изменчива с летами, моя краска трескается и ниспадает куда быстрее, чем у масляного полотна, лицо мое покроется морщинами, руки погрубеют, личико можно припудрить, но руки выдадут мой возраст, я вряд ли пополнею, с моим рационом это невозможно, в общем, я скоро перестану быть вам интересна. Вы положите, точнее, переведете взгляд на другую прелестницу, или станете постигать мудрость, охладевая к женской внешности, скорее всего, познаете многое, смысл жизни, стороны мира, приблизитесь душою к Богу, но женщину так и не познаете, рука ваша не прикоснется к тому, что было так близко, рядом. Сколь странно, не правда ли. Мы можем трогать камни, деревья, воду, землю, но до людей так боимся дотрагиваться, мы гладим домашних животных, а людей не ласкаем.

– Иногда я завидую соседскому коту, его так нежно гладят по головке, он всего лишь зверь, а я человек, кот лишь спит и ест, а я мыслью, говорю, обладаю талантом, но я лишен внимания, никто не проведет ладонью по моей голове.

Натаэль отбросил главенствующую мысль речи Генриетты, он не хотел верить тому, потому уцепился за последнее не столь важное.

– Боюсь и ту леди, обладательницу счастливого кота, также никто не гладит. Порою, животные заменяют людей, и это, скажу я вам, нехорошо. Вы так грустно смотрите на меня.

– Всегда размышляю о тайнах мира и в то время, будто жизнь проносится около меня, не задевая, для чего мне все эти знания и познания, когда я разучился улыбаться, когда не разговариваю с ближними, для чего все великие тайны, если я не ведаю простого счастья жизни.

– Жаль, что не только глаза ваши грустны, но и сердце. Я послужила тому виной, не принимайте так близко, вот почините мои часы, так сразу забудете болтливую леди с не самыми лучшими манерами. Перед нами встает выбор, либо жить беззаботно, не вдаваясь в смысл бытия, веселясь, однако это суета, либо размышлять и постигать науки метафизики, теологии, но не видеть радости жизни, не участвовать в них. Малый не знает большего, больший не знает малого. Такова, правда жизни, хотя думаю в ранних годах больше шутов, чем мыслителей. Снова стереотип, что ж, я сужу сугубо по себе нелюбимой. Я всегда не слишком вдавалась в подробности, для чего весь этот мир, (окромя нынешнего времени, временами по-дилетантски интересуюсь), какой смысл человеческой жизни, не задумывалась, а просто жила встречами с друзьями, отношениями с молодыми людьми, мимолетными и ни к чему не обязывающими. Разного рода посиделки и прогулки занимали всё мое свободное время, изнурительная учеба днем, вечером же начиналось сущее прожигание жизни и тяга к непознанным удовольствиям. С улыбкой вспоминаю те годы, знаю, мне нужно жалеть о них, что я так поступала, теряла то, чего уже не вернуть. Оправдываться малолетством не стану, я действовала вполне осознано, со знанием дела и знания неминуемых последствий, я пыталась выжить сок из кислого лимона жизни, приправить сахаром и выпить залпом, но после, всё равно останется горечь во рту и лимонная кислота вновь взбудоражит желудок. Не сожалею, современный человек без опыта, подобен слепому котенку, всюду заблудишься, будешь гоним, я же желаю быть “своим человеком”, однако я и не без врожденной харизмы. Вы другое, неземное существо, это точно, вас не интересует порочный опыт, вы не боитесь быть отстраненным, у вас другой путь. Даже если вас будут уважать, то в глубине души они никогда не пожелают себе и своим детям такой противоречивой и антиобщественной жизни. Одно ясно, все мы чувствуем некоторую пустоту и усталость, делая разного рода беззакония против души и тела своего, ощущаем, что помимо этого звериного, есть еще нечто глубинное, потаенное, духовное, вам же, Натаэль, не достает земных обыденных изысканий. Выбираем ли мы путь, или путь выбирает нас, не могу сказать, заложен в нас с самого рождения, или события и ситуации подталкивают нас на дорожку, не знаю.

Генриетта затаилась, заметила, как ее слова задевают юношу. Пустословить она не любила, потому высказать мысли спешила с постоянством древнеримского оратора.

– Кажется, я задержалась. Пойду, не буду вам мешать. Не забудьте, на третий заключительный день ожидаю часы видеть готовыми. Справитесь, буду благодарна, нет, тогда примите мои искрение соболезнования, и мне придется обратиться к другим мастерам. Вряд ли они будут так слушать мои суждения, всё же мне надоело опаздывать, на меня и так смотрят с небрежением пуще обычного. До завтра юный мистер часовщик. – кокетливо произнесла последнюю фразу леди и поспешно удалилась.

А Натаэль остался один в душной комнате, зализывать раны, оставленные острым языком Генриетты. Двуликой она предстала, говорила о своей ветреной юности, и сейчас желает быть как все, нет, то было неправдой, она говорила для него те небылицы. Разве столь протестующая леди может быть как все, она лишь убеждала его в недостойности своей, его чуткое сердце различило подвох, но получив ответ, долго не могло поверить в правдивость.

Он вдыхал благоухание духов, будто слившиеся с молекулами кислорода, ныне бороздят затхлые просторы его легких, рядом бьется безжалостное любящее сердце, вот-вот глядишь и выскочит. Что он знал об отношениях, только замужество, женитьба, пышная свадьба, которую устраивают молодожены для себя, а не для других, и только. Потому и высказал так рьяно и скоропостижно весь свой скромный багаж представлений, излил в виде простой фразы, которую нестерпимо жаждут услышать многие женщины, думал, что это единственный верный способ связать его с Генриеттой. По иному не смог выразить, объяснить свои чувства, переживания, несмыслие в подобного рода деликатной стороны личной жизни почти каждого повзрослевшего человека, сыграло столь убедительно совсем не смешную шутку. Обыкновенно, и в то же время таинственное бесшумно прокралось в сердце юноши, и более, никогда, не покидало те пределы. Он разглядывал то место, где недавно стояла леди, прохаживалась, и изредка прикасаясь к маятникам часов, приводила их в движение, казалось, теперь они больше никогда не остановятся. Юноша благоговейно трепетал вдохновленный мгновением, столь важным, что и вся жизнь не сравниться с ним.

Остался всего один день. Дальнейшая совместная жизнь в паре получила категорический отказ, всему виной его молодость, но разве виноват он в том, что родился так поздно? Он не увидит Генриетту девушкой, и это неважно, он полюбил женщину, состоявшуюся, экстравагантную, без обручального кольца на пальце. Однако заповедные пути их расходились, и кажется, никогда не сойдутся, они повстречались ради нескольких дней, дабы вскоре расстаться и забыться. В словаре любви нет слов никогда, разлука и нет слов забвения, любовь преодолеет всё.

Вновь погрузившись в размышления, Натаэлем вдруг овладело глубокое потрясение.

Напрашивается вопрос, а что исключительно является нашим, собственным, преимущественно личным, заслуженным? Всё что мы имеем, даруется, а не приобретается, случайностей не существует, потому вещи, таланты, дары, всё то приходит вне нас, но зиждется в нас. Натаэль в пылу негодования, возроптал на судьбу, как впрочем, и на мироустройство в целом, то не были порывы к изменению порядков, неприязнь его носила индивидуальный характер. Он думал, что находясь в рамках одного возраста, пропускаешь истинное счастье, сулящее, но отвергающее его как недозревший плод. Его не касались внешние позывы мира, ему желалось интерпретировать данную сцену в свою пользу, но в итоге выходила трагедия, с коей смириться попросту он не мог. Натаэль внешне молод, но душа его куда старше, никто того не замечает, особенно Генриетта. Отчего гений воплощается в злого гения? Это те, кого никто не любит в силу обстоятельств сложившихся не лучшим образом, отчего возникает навязчивая потребность заслужить любовь насильно, мораль, закрыв в темном шкафу, дабы она вскоре превратилась в очередной скелет. То была тайна ставшая явью. Они протягивают руки, и в ответ получают укор, ими движет любовь, неразделенная, цельная, представьте насколько она сильна и могущественна, как легко человеку ввергнутся в безумие. Он может вскружить любой ум, вывернуть любую душу наизнанку, однако феномен линеен и односложен, им движет не слава и не обогащение, а простое желание, чтобы любили, любили вопреки всему, чем больше людей в том признаются, тем более он необходим. Юноше же была нужна лишь одна Генриетта, он желал видеть ее и слышать. Ничего не понимая, его обуяло невоздержание, восторжествовала над его разумом гениальная безумная идея – ускорить само время, оно есть общее, но должно быть помимо прочего еще и частное, обволакивающее всякое живое существо, устаревая всё вещественное и материальное. Натаэль хотел раскрыть закономерность движения времени в пространстве, обнаружить те временные потоки вокруг себя, переправить их обычное течение, состарить свое тело на десяток лет, и только тогда леди обратит внимание свое, не как к странному ребенку, а как к взрослому мужчине она будет относиться. Замысел этот основательно покорил Натаэля Редклифа, он не ведал о том, что время не принадлежит ему, он желал воспользоваться тем, что неподвластно ему, он не помышлял уподобиться Богу, но возжелал лишь прикоснуться к краю одежды и забрать немного силы, дабы исцелиться, те мысли были эгоистичны. Лукавые помыслы завладели рассудком юноши, потупили его адекватность, который не смирился с тем, что живет в мире, где многое, если не всё, не может быть использовано им. Натаэль не ведал, о том, что двигателем чудес является не только желание, но и вера, без нее, человек беспомощен.

Натаэль, хотя его планы были направлены определенно в свою сторону, без вреда для других, решил взять основу времени и использовать ее в своих целях. Написано много, на самом же деле в душе его мелькала всего одна мысль, вновь вернуться к вопросу времени. Корыстный подтекст витал рядом, неподобающие ухищрения зародились в душе его.

Натаэль, пока что сидел за столом, разглядывал женские часики, после долгих раздумий, перевернул их, ему показался обнаженный механизм. Затем достал пинцетом шестеренку с семью зубцами, начал досконально изучать и тут замечает на ней крошечную трещинку. Так вот значит в чем проблема, она сломалась, а с нею и вся конструкция деталей. Однако он торжествовал недолго, ведь починка займет много времени, пока будет сохнуть грунт, нужно будет полировать и не факт что часы заработают, в запасе осталось только чуть больше двенадцати часов, а он так мало спал, и почти не ел, силы медленно, но верно покидали его. Натаэль был человеком одаренным, потому вскоре здраво решает не заниматься сломанной деталью, возникла более заманчивая идея, взять от других часов нужный компонент, к счастью их было достаточно много, всех видов и размеров. Поискав, он находит подходящее, затем тонким напильником разделяет широкий зубчик на двое, остальные подгоняет под диаметр, готовая семеренка удачно подошла, ставя на нужное место, запускает некогда мертвый механизм. Часы вновь обрели движение, их сердце будто забилось, юноша справился, даже выдохнул и потянулся, его шея ныла от несвойственных ей изгибов и напряжений, на пальце появилась мозоль. Но все трудности не имели никакого значения по сравнению с торжеством таланта. Юноша смотрел на часы, и торжествующая радость сменялась грустью, появилось желание, чтобы они перестали работать.

Отныне Генриетта заберет часики, наденет их на свою тонкую ручку и покинет его жизнь навсегда, не из сердца, из пределов видимости. Для нее он слишком мал и глуп, она не пожелает более общаться с ним, доверять ему свои мысли. Картина вырисовывалась в невзрачной серой гамме, она не смысл, но отдушина, в образе лиры на коей играют ее пальчики, исходит благовестная мелодия, стоит отпустить струны и звуки прекратят изливаться. Теряет то, чем не обладает, как и не хотел жалеть себя. Потому идею вознамерился воплотить.

В жизни великое множество непонятностей, например, та причина, по которой мы что-либо делаем, совершаем, берем в руки кисть, пишем, затем по окончании в результате трудов видим лишь свои ошибки, недовольны, более того расстроены, корим себя и так изо дня в день, почему, ведь все это не приносит удовлетворение и счастье, ответ очевиден, так мы духовно возрастаем чрез лишения и преодоление, через боль, только тогда будем чувствовать, что истинно трудимся, если что-либо дается легко и непринужденно, доставляет удовольствие, то зачем тогда оно. Нет никакого желания брать предмет для письма в руку, вопреки отрицанию естества, хватаешь знакомый карандаш, и начинается нечто невообразимое. После, в угнетенном настроении, задаешься вопросом, неизменным во все века, что же придает мне движение, если не я сам, то вера – вот что невидимо поднимает мою ленивую десницу, надежда – вот что встряхивает спящую душу, и любовь – реанимирует некогда мертвое сердце, таковы три причины всякого творения.

Мерцали нити времени опоясывающие всё вещественное. Натаэль Редклиф возжелал состариться на ровно десять лет, но так, чтобы они показались не годами, а всего-навсего секундами. Ему позволили прикоснуться до тайны времени. Однако минутами ранее он вовсе отчаялся, стал считать, что времени просто не существует, мы придумали его, дабы рассчитывать, успевать, у нас есть часы, но скоры ли мы на дела, большую часть жизни проводим праздно. Натаэль усомнился, если что-то не понимаешь, вскоре начинаешь отвергать, исторгать из сердца своего, но если не понимаешь злое и отрекаешься от него, то это к лучшему, жаль только что зло есть простая и не увлекательная наука. Он устранил вопрос, не найдя ответа. Потому что осталось несколько часов. После произошло чудо, действенное свершение, он чувствовал, как течет время, как меняется, три ипостаси в одном потоке отсрочивали срок всему живому и неживому, ему была дана способность управлять временем. И взяв часики Генриетты, он начал вращать колесико сбоку, сдвигая и крутя стрелки часов, они двигались, затем по велению мысли его, начали наверстывать круги всё быстрее и быстрее. Дни стали секундами, затем миллисекундами, они делали оборот вокруг циферблата, ускоряя время жизни Натаэля Редклифа, тело его старело, год за годом, секунда за секундой, и вот когда часики отсчитали ровно десять лет, остановились и затикали в обычном ритме. Нити времени растворились, ибо желание юноши было исполнено.