Чтение онлайн

Но беды Малой Азии на этом не кончились, ее берега теперь постоянно подвергались пиратским набегам, которые в итоге приняли организованный характер. Это были те самые пираты, с которыми договорился Митридат и которые поддерживали его на море, а теперь, после окончания войны, оказались предоставлены сами себе. Античные авторы приводят солидный список городов, которые они нагло разграбили, невзирая на присутствие в регионе римских войск: « На глазах у Суллы они захватили Наксос, Самос, Клазомены и Самофракию, а святилище Самофракии ограбили они, как считают, на 100 талантов» (Аппиан). Но проконсулу не было дела до бедствий азиатских эллинов, мыслями он был уже в Италии, а потому он не стал принимать никаких мер против морских разбойников. К тому же ему очень хотелось, чтобы те, которые предали римские интересы в Азии, продолжали и дальше нести заслуженную кару, а потому он погрузил свою основную армию на корабли и отплыл в Элладу, чтобы оттуда начать переправу на Апеннинский полуостров, оставив Анатолийское побережье на растерзание морским разбойникам.

Ну а в том, что касается Митридата, то по большому счету он легко отделался: вернул Азию, которую захватил у Рима, вернул Вифинию, которую отнял у Никомеда и возвратил Каппадокию, откуда в свое время изгнал Ариобарзана. Две тысячи талантов контрибуции были для него ничто, по сравнению с тем, что он награбил в Азии, было обидно лишь за корабли и Пафлагонию. Но корабли всегда можно построить, благо царь буквально завалил военной добычей казну, а вот с Пафлагонией было сложнее, она отошла Митридату по завещанию пафлагонских царей еще в 105 г. до н. э., и он по праву считал ее своей исконной территорией. Ведь тогда никто и слова не сказал, когда он вступил в управление этой страной, и было непонятно, зачем он обязан сейчас выводить из нее свои гарнизоны, он же не потребовал, чтобы римляне очистили бывшее Пергамское царство, которое те также получили по завещанию. Царь понимал, что Дарданский мир — это не мир, а лишь временная передышка, что рано или поздно произойдет новое столкновение с Римом, а в том, что оно станет решающим, он не сомневался. Поэтому Митридат практически сразу же начал подготовку к новым битвам и готовился на этот раз куда основательнее, чем к Первой войне, он теперь имел бесценный опыт и не собирался повторять своих ошибок.

Итак, война между Римом и Митридатом закончилась, и для царя настало время подводить итоги, а они оказались довольно неутешительны. Как при осаде городов (Родос), так и в полевых сражениях (Херонея и Орхомен), понтийские армии потерпели поражения и понесли большие потери. Все территории, которые были завоеваны на первом этапе войны, были утрачены, часть кораблей пришлось отдать римлянам и вдобавок ко всему пришлось выплачивать контрибуцию. Но если посмотреть на дело с другой стороны, то получалось, что практически все свои земли, которыми он владел перед войной, Митридат сохранил, корабли у него остались, а контрибуция, которую он должен был выплатить, как уже отмечалось, не шла ни в какое сравнение с тем, что он сумел награбить. И главное, этот договор не накладывал на него никаких ограничений на количественный и качественный состав армии и флота, которые так любили навязывать побежденным врагам сыновья волчицы. Достаточно вспомнить Филиппа V Македонского и Антиоха III Великого. Но был и еще один момент, который мог утешить понтийского царя, хоть Ариобарзан и вернулся в свою страну, в Каппадокии оставались гарнизоны Митридата, и он пока не собирался их выводить. Словом, все было не так уж и плохо, как могло бы быть, но тут на царя навалились внутренние проблемы.

Сначала начались волнения в Колхиде, а затем вспыхнули беспорядки на Боспоре, население которого, отпав от державы Митридата, решило добиваться независимости. И если ситуация в Тавриде была довольно понятна, то в Колхиде все было не так просто, колхи требовали назначить им правителем Митридата Младшего, сына понтийского царя. С одной стороны, ничего необычного в этом не было, но с другой — настораживало то, что такая просьба была подкреплена вооруженным восстанием. Поэтому Евпатор действовал очень осторожно, он отправил сына в Колхиду, а сам пока решил понаблюдать за дальнейшим развитием событий. И едва Митридат Младший прибыл в Колхиду, как смуты прекратились, словно по взмаху волшебной палочки, а это еще больше насторожило его отца и усилило его подозрения. Судя по всему, они оказались не беспочвенными, поскольку царь продолжал наблюдать за сыном и в итоге утвердился во мнении, что «это произошло по плану его сына, желавшего стать царем»(Аппиан). Выждав еще время, Митридат вызвал сына к себе и распорядился взять под стражу, а затем заковать его в золотые цепи — недостойно царевичу выглядеть простым преступником. Впоследствии Митридат Младший будет казнен, но вот только о мятеже в Колхиде больше не упоминается, вполне возможно, что именно его происки и привели к смуте. А закончив с делами на Кавказе, Митридат обратил свой грозный лик на Боспор и распорядился строить новые корабли, взамен тех, что были выданы Сулле, и также стал собирать войска, подготавливая карательную экспедицию. Приготовления эти были настолько серьезны, что вызвали тревогу в Риме, где стали задумываться над тем, а не собирается ли понтийский царь взять реванш за поражение в войне? Ситуация усугублялась тем, что Луций Лициний Мурена, которого Сулла оставил в Анатолии с двумя легионами, спал и видел, как бы ему спровоцировать войну с Митридатом и увенчать себя лаврами победоносного полководца, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Войска, которыми он командовал, ранее были легионами Фимбрии, которые в свое время спокойно смотрели, как убивали их командира Флакка, а также считали, что они недостаточно поживились в прошлой войне. Поэтому желания и наместника, и его подчиненных совпадали полностью, в своем намерении развязать маленькую победоносную войну Мурена совершенно забыл об участи Мания Аквилия, которого подобные мысли привели к весьма печальному концу. Но тут сама судьба подтолкнула римлянина к действиям, поскольку произошло событие из ряда вон выходящее — от Митридата сбежал его лучший стратег Архелай и объявился в римском лагере.

Архелай вызвал недовольство Митридата не тем, как вел боевые действия в Элладе, а тем, как вел себя после их окончания, — это четко зафиксировано Аппианом: «Он (Митридат) стал подозрительно относиться и к Архелаю за то, что он в переговорах в Элладе уступил Сулле больше, чем было нужно».То, что царь никогда не обвинял своего полководца за неудачи в войне, видно из того, что в источниках об этом нет ни слова — кроме голословных речей Дорилая, которым двигали амбиции, да предположения Плутарха о том, что Суллой «Херонейская битва выиграна нечестно».Митридат прекрасно знал, что поражения при Херонее и Орхомене были плодом коллективного творчества со стороны его стратегов, а потому конкретно ни с кого за них и не спросил, возможно, чувствовал и свою вину, поскольку в Элладу лично явиться так и не соизволил. С другой стороны, если бы он не доверял Архелаю, то не поручил бы ему столь ответственного дела, как ведение переговоров с Суллой, а потому можно сказать, что опала полководца не была связана с его военной деятельностью. Само поведение стратега во время этих переговоров, когда он неосмотрительно принимал подарки и знаки внимания Суллы, вызывало определенные подозрения, а вывод понтийских гарнизонов из городов без разрешения Митридата явно попахивал изменой. Но Архелай предателем не был, просто он слишком много на себя взял, и это в итоге его чуть не погубило. История знает немало примеров того, что когда военные начинают лезть в политику, то правители государств вынуждены применять против них суровые меры, и я думаю, что Митридат не был исключением. К тому же надо было как-то объяснить своим подданным причины поражения в войне, а поскольку Новый Дионис был безгрешен, то требовался козел отпущения, а в свете последних событий Архелай подходил для этого идеально. Официально никто стратегу обвинений не предъявлял, но почувствовав, что над ним сгущаются тучи, он поступил так же, как многие до и после него, — ударился в бега. Ну а поскольку ему требовалось заработать доверие своих новых хозяев, то он, видя желание Мурены развязать войну, стал подстрекать того первым напасть на Понт. Возможно, он сумел нарисовать достаточно яркую картину приготовлений Митридата к войне, и Мурена, не получив постановления сената, как когда-то Маний Аквилий, развязал боевые действия против Понта.

Римское вторжение началось через Каппадокию и развивалось в направлении на север — там находились Команы, крупный религиозный центр, с большим и богатым храмом. Суть войны, которую затеял легат, проявилась сразу же, сам храм и его окрестности были начисто разграблены. Послам Митридата, которые явились выразить свой протест и ссылались на Дарданский мирный договор, Мурена заявил, что никакого договора он в глаза не видел, а потому его действия правомочны. Как помним, письменного договора действительно не было. А затем римляне продолжили заниматься грабежом и разбоем, и только тогда, когда их обоз ломился от награбленного добра, вернулись в Каппадокию, где и зазимовали. А Митридат, не желая вступать в вооруженный конфликт, срочно отправил послов в сенат и к Сулле с жалобами на легата, а также требуя его письменной ратификации. Но пока послы добирались до Рима, Мурена вновь развязал агрессию против Понта и, перейдя реку Галис, служившую границей, разграбил 400 царских деревень, нигде не встречая сопротивления. А Митридат по-прежнему ничего не предпринимал, ожидал себе возвращения послов из Рима да потихонечку стягивал войска к западной границе своих владений. Словно большая, обожравшаяся змея, армия Мурены, отягощенная огромной добычей, уползла за реку Галис, и расположилась на квартиры во Фригии и Галатии. Вот там-то легата и застали послы Митридата, которые вернулись из Рима.

Глава посольства Калидий перед собравшимся народом официально заявил, что сенат запрещает Мурене вести военные действия против Понта, хотя и не предъявил легату официального постановления. Почему сенат не соизволил оформить договор письменно, можно только догадываться, скорее всего, отцов отечества полностью устраивало существующее положение дел и возможность держать понтийского царя на коротком поводке. Личная встреча Калидия с Муреной тоже не дала ровным счетом ничего. Легат, совершенно уверенный в своей безнаказанности, останавливаться не собирался, его все сильнее манили слава и богатая добыча, а о судьбе Мания Аквилия он и не вспоминал, а, как оказалось, зря! Когда римские легионы в очередной раз выступили против Понта, то терпение Митридата лопнуло и, считая что Республика находится с ним в состоянии войны, он призвал к себе Гордия и, назначив его командующим войсками на западной границе, велел перейти Галис и атаковать римские территории. Для Мурены действия понтийцев были настолько неожиданными, что он растерялся и некоторое время пребывал в смятении, решая, как поступить: то ли идти и спасать те земли, которые громили войска Гордия, то ли продолжать движение в Понт. И пока он столь глубокомысленно размышлял, понтийские войска с огромным количеством трофеев и большим количеством пленных солдат и мирных жителей ушли за Галис, оставив позади себя дым и пепел, — как аукнулось, так и откликнулось! А когда Мурена решился, наконец, двигаться прежним маршрутом, то он обнаружил, что на другом берегу реки его поджидает армия Гордия, полностью готовая к бою. Это несколько охладило пыл воинственного римлянина, и он вновь принялся размышлять, а как бы ему переправиться с наименьшими потерями, и, пока мысль его витала в неведомых далях, ситуация вновь изменилась не в его пользу. Когда легат ранним утром мирно дремал в своем походном шатре, его разбудил грохот понтийских барабанов и рев боевых труб в неприятельском лагере, понимая, что явно произошло что-то очень важное, Мурена выскочил наружу. Кутаясь в свой плащ, он внимательно вглядывался в происходящее на противоположном берегу реки, вслушивался в торжествующие крики понтийских солдат и внезапно понял, что он напрасно потратил столько времени на свои тактические изыскания, а надо было просто атаковать с ходу и постараться опрокинуть противника. Теперь же это будет сделать гораздо сложнее, потому что к армии Гордия прибыл с подкреплениями сам Митридат!

Перед Муреной был выбор: либо оставить все как есть и вернуться домой без добычи, к которой он и его легионеры уже привыкли, а также оставить безнаказанным грабеж и разгром римских территорий, либо рискнуть и дать врагу сражение. Опасность поражения была велика, поскольку предстояло форсировать Галис, а противник занимал выгодную позицию, но зато в случае победы все эти риски оправдывались многократно. Ибо помимо трофеев, пленных, а также беспрепятственного рейда по понтийским землям, он получал и кое-что посущественнее — славу победителя Митридата, а это дорогого стоило. Сравняться в подвигах с самим Суллой, что может быть почетнее! И в итоге легат решился.

На что он надеялся? Прежде всего, на воинское мастерство своих легионеров, которые уже не первый год воевали в Азии и были знакомы со всеми вражескими уловками и тактическими приемами. В данный момент под его командованием были не союзные контингенты местных царей и не войска, которые были набраны в Анатолии; под его командованием было два полных римских легиона, которые представляли грозную силу, что и доказали на полях сражений в Элладе и Малой Азии. Именно поэтому легат рассчитывал на победу в предстоящей битве, именно поэтому он и дал приказ переходить Галис вброд. Ну а что же Митридат, как собирался действовать он? Судя по всему, царь решил дать бой от обороны, используя особенности местности и тактические навыки тех воинских контингентов, которыми он в данный момент располагал. В отличие от кампании в Элладе, он лично явился на поле боя и принял командование над войсками, взяв на себя всю ответственность за исход предстоящего сражения, выводы из прошлых ошибок Митридат сделал правильные. Римлян он не боялся и горел желанием сразиться с ними лицом к лицу, смыть с себя позор недавнего поражения Понта в войне, а всему миру доказать, что он, Митридат Евпатор, Новый Дионис — непобедим.

Царь Понта стоял на боевой колеснице в окружении телохранителей и внимательно наблюдал за тем, как римляне готовятся перейти Галис, по его приказу весь берег занимали легковооружейные бойцы, которые должны были нанести врагу потери во время переправы и ослабить его натиск. Густые шеренги лучников, пращников, метателей копий и дротиков стояли у самой воды и с нетерпением ожидали, когда римляне окажутся в зоне поражения. И как только легионы под звуки боевых труб пошли вперед, на них обрушился целый град метательных снарядов и настоящий ливень из стрел, упали первые убитые и раненые. Легионеры вошли в реку и, подняв над головой большие прямоугольные щиты, двинулись к противоположному берегу, одновременно борясь с течением. Понтийские лучники стреляли залпами, быстро посылая стрелы во врагов, камни и свинцовые ядра стучали по щитам и шлемам легионеров, многие из которых, сраженные меткими бросками и выстрелами, валились в воды Галиса, которые уже окрасились кровью. Видя, что, невзирая на потери, когорты упрямо идут вперед и вскоре выйдут на берег, Митридат двинул против них фалангу «медных щитов», понтийские ветераны промаршировали мимо своего царя и, выйдя на позиции, уверенным, тысячи раз отработанным на тренировках движением, взяли пики наперевес. Лучники и легковооруженные сосредоточились на флангах, а тяжелая панцирная конница, которая должна была нанести решающий удар, медленно скапливалась за левым крылом.

Когорты уже перешли реку и стали разворачиваться в боевые порядки, когда в атаку пошла фаланга, длинными пиками сариссофоры сталкивали легионеров обратно в реку, кололи в не защищенные доспехами части тела, страшными ударами пронзали римлян насквозь и валили на землю. Напрасно центурионы гнали своих подчиненных вперед, тщетно легионеры метали пилумы в своих врагов и, отражая сариссы щитами и мечами, пытались вступить с врагом в рукопашную, понтийский строй прорвать не удалось, халкасписты отразили все атаки врага. Но Мурена не собирался отступать, он гнал новые когорты через реку, и на середине реки столкнулись два потока: те, которые отступали, и те, которые шли в наступление. В давке и сумятице римские шеренги смешались окончательно, и когда наступавшие легионеры вышли, наконец, на берег, то боевые порядки у них отсутствовали полностью. Мало того, с правого фланга их атаковали понтийские легковооруженные и, пользуясь тем, что с этой стороны римляне не были прикрыты щитами, нанесли им тяжелые потери, забросав дротиками и камнями. А затем по сигналу трубы понтийская фаланга отступила, и вся огромная масса римских войск вывалилась на берег — мокрые, израненные, усталые, они начали формировать боевой строй, но не успели: грохот барабанов и тысяч копыт возвестил о том, что в атаку пошла тяжелая кавалерия Митридата. Шли в атаку закованные в доспехи армянские и каппадокийские всадники, ярко блестели на солнце пластинчатые панцири скифских и сарматских аристократов, порывы ветра трепали хвосты у драконов, которые гордо реяли над отрядами степняков. Бронированный клин царской конницы вломился в римские ряды и окончательно смешал их шеренги, — длинными пиками сарматы просто прокалывали легионеров вместе с панцирями, а скифы, армяне и каппадокийцы били их палицами, боевыми топорами, разили копьями. Фронт когорт рухнул, и легионеры обратились в бегство, швыряя на землю ставшие бесполезными большие щиты, они бросались в Галис и устремлялись к западному берегу, преследуемые победоносным врагом.