Чтение онлайн

Поэтому, в первую очередь, Лукулл начал наводить порядок на освобожденных и завоеванных территориях, стремясь везде установить власть закона, а не публиканов. Прежде всего, он установил предел процентов за ссуду — в месяц 12 % годовых: высшая норма процентов, признаваемая римскими законами. «Далее, он ограничил общую сумму процентов размером самой ссуды; наконец, третье и самое важное его постановление предоставляло заимодавцу право лишь на четвертую часть доходов должника. Ростовщик, включавший проценты в сумму первоначального долга, терял все»(Плутарх). В среде римских денежных воротил в Малой Азии поднялся такой вой, что его услышали в курии на берегах Тибра и зажали уши, многие из отцов отечества были должны крупные суммы тем людям, с которыми боролся Лукулл. А с другой стороны, озлоблять население Малой Азии в этот момент было смерти подобно. На Востоке бушевала война, Митридат оружия не сложил, и как сложится дальнейшая ситуация — предсказать было трудно. Ведь все эти долги являлись следствием того самого штрафа, который когда-то Сулла наложил на Азию, благодаря кропотливой и неустанной деятельности ростовщиков и публиканов долг в 20 000 талантов вырос до астрономической суммы в 120 000 талантов, причем 40 000 из них откупщики уже получили. Но труды Лукулла даром не пропали, и эти экстренные меры оказали свое воздействие — по истечении четырех лет все долги были выплачены, а заложенные некогда земли вернулись к своим владельцам. Римлянин оказался не только хорошим полководцем, но и прекрасным администратором. Он стал пользоваться у населения провинции Азия определенной популярностью, поскольку под его правлением страна смогла вздохнуть свободно. Зато в римских деловых кругах имя Лукулла вызывало самые негативные ассоциации — жалобы на него сыпались в сенат как из рога изобилия, однако полководцу было на них глубоко наплевать, он считал себя выше всей этой хищной своры и продолжал делать свое дело. Накануне войны с Тиграном он находился в Эфесе, отдыхая от ратных трудов и пожиная плоды заслуженной среди населения страны славой, — победные шествия и празднества чередовались с состязаниями атлетов и гладиаторскими боями. На мой взгляд, Лукулл был не самым плохим из тех римлян, что пришли в Азию, — наоборот, он, скорее всего, был одним из лучших; другое дело — его туда никто не звал, да и пришел он как завоеватель.

Однако скоро до Лукулла дошли слухи о том, что Тигран и Митридат, наконец-то, договорились о совместных действиях и планируют вторжение в Киликию и Каппадокию. Возможно, что слухи были раздуты и преувеличены, но они появились, а вслед за ними появился и Аппий Клодий, рассказавший своему зятю обо всем, что увидел и услышал при армянском дворе, поскольку занимался не только дипломатическими переговорами, но и активно шпионил в пользу Рима. Понимая, что надо действовать быстро, Лукулл поднял свои войска и, оставив в Понте легата Сорнатия с легионом, выступил в поход на Великую Армению, имея под своим командованием 12 000 пехоты и 3000 конницы, надеясь прибыть туда раньше, чем Тигран подготовится к войне. У Плутарха есть интересное замечание по поводу того, как постоянные успехи отрицательно сказываются на людях и их самооценке: «Да, не всякий ум способен остаться не помраченным после великих удач, как не всякое тело в силах вынести много неразбавленного вина».Это было сказано им применительно к Тиграну и его подготовке к войне с Римом. Когда армянскому царю донесли о приближении легионов Лукулла, он просто распорядился отрубить вестнику голову. И все сразу же затихло, а грозного владыку больше никто не тревожил: «Тигран продолжал пребывать в спокойном неведении, когда пламя войны уже подступало к нему со всех сторон» (Плутарх).

А римский полководец стремительно вел армию через Каппадокию и, перейдя Евфрат, вторгся во владения Тиграна. Посланный навстречу кавалерийский отряд Митробарзана был разгромлен наголову, а город Тигранокерта осажден. Нехорошее предчувствие появилось у армянского владыки, и он спешно послал за Митридатом, поскольку тот далеко еще не ушел. Тигран настоятельно просил понтийского царя вернуться, а сам стал спешно стягивать войско со всех концов страны. Поход в Понт был отложен на неопределенное время, к тому же Митридата терзали смутные сомнения относительно того, как его зять справится с римским вторжением. Однако он, судя по всему, был уверен, что тот прислушается к его советам — отсюда и его дальнейшие действия. « Как раз поэтому Митридат и не спешил, полагая, что Лукулл будет вести войну со своей обычной осторожностью, уклоняясь от битв.Он неторопливо шел на соединение с Тиграном, как вдруг ему повстречалось несколько армян, в смятении и ужасе отступавших по той же дороге. Он начал догадываться, что случилось недоброе» (Плутарх). Все эти события развивались без его участия, и Евпатор мог только со стороны наблюдать за трагедией Великой Армении — страшный разгром войск Тиграна и падение Тигранокерты случились в его отсутствие. Все рухнуло в одночасье, толпы беглецов, охваченных паникой, изможденных и израненных попадались навстречу Митридату, когда он тщетно пытался разыскать в этом потоке своего царственного родственника.

По свидетельству Плутарха, Митридат обнаружил Тиграна в жалком состоянии и всеми покинутого — еще вчера грозный вершитель судеб Востока сегодня был сброшен с небес на землю и никак не мог осознать свое новое положение. Евпатор мог только усмехнуться, глядя на это жалкое зрелище, — сам он, невзирая на все удары судьбы, никогда не терял присутствия духа и не нуждался в утешениях, каждый раз находя в себе силы восстать после поражения. У Мемнона есть очень ценное свидетельство того, как произошла эта встреча, причем он сообщает такие подробности, которых нет у Плутарха и которые проливают свет на дальнейший ход событий. «Придя к Тиграну, Митридат ободрял его. Он облачил его в царскую одежду , не хуже той, которую тот носил обычно, и советовал, имея и сам немалую силу, собрать народ, чтобы опять отвоевать победу. Тот же поручил все Митридату, признавая его превосходство в доблести и уме, как обладавшему большей силой в войне против римлян».Судя по всему, убегая в панике с поля боя, Тигран даже скинул с себя все царские регалии и переоделся в одежду простого человека, раз Митридату пришлось переодевать убитого горем зятя. А вот замечание о том, что ведение дальнейшей войны армянский царь поручил Митридату, говорит о многом, и прежде всего о том, что страшное поражение здорово вправило ему мозги. Понимая, что лучше его тестя с этой непосильной задачей никто не справится, сам он занялся деятельностью дипломатической и в первую очередь решил заключить союз с парфянским царем Фрадатом, обещая в обмен на военную помощь отдать ему Месопотамию, Адиабену и Мегалы Авлоны. Но царь Парфии хитрил, поскольку, к нему также прибыло посольство и от Лукулла, требуя невмешательства парфян в войну, а в итоге поступил как истинный житель Востока — взял да и заключил тайно союз с обеими сторонами, надеясь, что противники об этом не узнают. Сидя в далеком Ктесифоне, Фрадат выжидал, как будут дальше разворачиваться события, чтобы в нужный момент в них вмешаться к наибольшей своей выгоде, а на чьей стороне, боги подскажут.

И чуть было не дождался! Дело в том, что до Лукулла дошли известия о той двойной игре, которую вел царь Парфии, и он решил, что это и есть самый законный повод наказать наглеца. Луций Лициний задумал ни много ни мало, как пойти войной на царство парфян и поступить с ним так же, как с царствами Тиграна и Митридата — благо этих двух он считал уже полностью небоеспособными. Складывается впечатление, что Лукуллу просто понравилось добавлять в свою коллекцию победителя короны поверженных правителей, и его просто одолевал азарт, не доведя до конца дело в Великой Армении, он готов был броситься в очередную авантюру. Эту его слабость очень хорошо подметил Плутарх: «Очень уж заманчивым казалось ему одним воинственным натиском, словно борцу, одолеть трех царей и с победами пройти из конца в конец три величайшие под солнцем державы».При этом проконсул как-то не задумывался над тем, что, располагая довольно незначительными силами, он втягивает свою страну в войну с могущественной державой, амбиции оказались сильнее долга. Но, все же осознав, что его силы действительно малочисленны перед лицом нового грозного врага, он решил исправить этот недостаток и отправил в Понт трибунов к легату Сорантию, приказав им привести расквартированные там войска. И вот здесь для Лукулла прозвучал первый тревожный звонок. Дело в том, что посланцы проконсула не добились ничего — легионеры отказались им подчиняться и никакие уговоры не могли заставить их покинуть территорию, где они были расквартированы. «Ни лаской, ни строгостью они ничего не могли добиться от солдат, которые громко кричали, что даже и здесь они не намерены оставаться, и уйдут из Понта, бросив его без единого защитника»(Плутарх). Хуже всего было то, что когда весть об этом неповиновении дошла до войск, которые были в распоряжении Лукулла, то она взбудоражила легионы. Несколько лет непрерывных боевых действий вымотали войска, и они стали равнодушны к амбициозным планам своего полководца — их интересовали только грабеж и наличие добычи, а не «славные подвиги», которыми бредил их командир. Недовольство ширилось, речи легионеров становились все более дерзкими, и в воздухе запахло военным мятежом, в итоге проконсул был вынужден уступить и отменить столь непопулярный в войсках поход. А потому вместо новой славы Луций Лициний был вынужден заняться тем, что он считал уже оконченным делом — войной с Митридатом и Тиграном.

Пока Тигран был занят дипломатическими делами, Митридат развернул бурную деятельность по подготовке нового войска. «В это время Митридат готовил оружие в каждом городе и призвал к оружию почти всех армян» (Аппиан). Не свой армянский царь, а именно Митридат, тот, кто стал легендой при жизни, чей меч по самую рукоять обагрен римской кровью, тот, кто громил в открытом бою непобедимые легионы. Именно с ним связала Великая Армения в этот страшный час свои надежды, и Евпатор их оправдал — он создал новое, невиданное до сих пор на востоке войско. В рядах воинов Митридата были те ветераны, которых обучали еще римские эмигранты и полководцы Сертория, — вот их опытом царь и решил воспользоваться в полной мере. Всех армянских воинов, пришедших под его знамена, он «распределил на отряды и когорты почти так же, как италийское войско, и передал их на обучение понтийским учителям» (Аппиан). О том же пишет и Плутарх, отмечая, что «Митридат обратился теперь к коннице, мечам и большим щитам». Надо думать, что эти самые понтийские учителя, которые теперь стали обучать армянскую пехоту, были высочайшими профессионалами своего дела и вряд ли по уровню воинского мастерства уступали своим римским коллегам — плоды их деятельности проявились очень скоро.

А затем Евпатор решил, что пришло время дать римлянам бой и вновь напомнить им о себе, благо грозное имя понтийского царя звучало пугающе для римского уха. Дождавшись прибытия Тиграна, Митридат выступил в поход и вошел в боевое соприкосновение с силами Лукулла. Понтиец был настроен на решительную битву с врагом и полностью уверен в своих силах. Лукулл вызов принял и двинулся ему навстречу, горя желанием покончить с врагами одним ударом и разом закончить войну, но его смущало то, что во главе армянской армии стоит не Тигран, а Митридат — человек, не раз наносивший Риму поражения. Когда противники встретились, то царь Понта успел занять выгодную позицию и главные силы расположил на холме. Тигран же во главе кавалерийского отряда стал атаковать римлян, которые занялись сбором продовольствия. Римские когорты отбросили армянскую кавалерию, и Лукулл, пользуясь моментом, перенес свой лагерь вплотную к лагерю Митридата, по своему обычаю выжидая и не вступая в бой по собственной инициативе. Из рассказа Аппиана видно, что сам Евпатор с основными силами так и стоял на холме, а Тигран продолжал действовать в тылу римской армии — из этого и исходил Митридат, когда готовился к сражению. Скорее всего, намечался комбинированный удар по римским позициям с фронта и тыла, но, когда Лукуллу донесли, что к лагерю приближается кавалерия Тиграна, он решил сыграть на опережение и, послав всех своих всадников против армянского царя, сам построил легионы в боевой порядок и стал вызывать на бой Митридата. Но, к сожалению, именно на этом месте в тексте Аппиана есть лакуна и потому о том, что же произошло дальше, можно только гадать. «Заметив это, Лукулл выслал лучших из всадников возможно дальше вступить с Тиграном в сражение и помешать ему развернуть походную колонну в боевой строй, а сам, вызывая Митридата на бой… и окружая лагерь рвом, не стал вызывать его на сражение, пока начавшаяся зима не заставила всех прекратить военные действия».Если следовать этому отрывку, то получается, что и после сражения боевые действия не затихли, а продолжались до самой зимы, значит, или ни одна из сторон так и не добилась решительного результата, или же…

Е. А. Разин в своей работе обращал внимание на то, что успехи Лукулла в Великой Армении не были столь безоговорочными, как это хотели бы представить античные авторы. «В тылу римской армии население Армении вело борьбу, что определяло неустойчивость тыла римлян. Летом и осенью 68 года до н. э. в верховьях долины реки Араке римляне потерпели ряд неудач».И с этим мнением нельзя не согласиться. Скорее всего, итоги этой битвы были благоприятны именно для царственных родственников, потому что после этого Тигран спокойно ушел на зимние квартиры во внутреннюю Армению, а Митридат, забрав с собой всех понтийских ветеранов и взяв у зятя армянскую кавалерию, отправился в Понт. Вряд ли Евпатор рискнул бы отправиться в столь трудный рейд, да и Тигран вряд ли дал бы ему войска, если бы их дела были так плохи, как это пытается представить Плутарх. Это сражение он географически привязывает к Артаксате — древней армянской столице, на дальних подступах к которой и происходят боевые действия. Но дело в том, что, блестяще описав битвы при Херонее и Орхомене, которые произошли в его родных краях, когда речь заходит о боевых действиях в далеких странах, ученый грек, чьи познания в военном деле не были его сильной стороной, начинает откровенно путаться. К тому же, поскольку писатель все же пишет биографии, ему явно хочется выставить своего героя (тем более что он римлянин!) в наилучшем свете, а потому он иногда дает полет своему воображению, мягко говоря, приукрашивая некоторые факты. Чего, например, стоит такой пассаж, что когда римский полководец повел войска в атаку на врага «чьи лучшие силы находились как раз против него, и сразу же нагнал на них такого страха , что они побежали прежде, чем дошло до рукопашной». Чем мог проконсул напугать отборные части армии Митридата — остается загадкой: наверное, корчил страшные рожи, а может, вырядился соответствующим образом, изображая какого-либо демона и скакал перед строем. Но шутки шутками, а вот следующее утверждение того же автора еще хлеще: «Три царя участвовали в этой битве против Лукулла, и постыднее всех бежал, кажется, Митридат Понтийский, который не смог выдержать даже боевого клича римлян». Кто этот третий царь и кого подразумевал под ним Плутарх, наверное, так навсегда и останется загадкой, поскольку сам писатель это пояснить не счел нужным, а предаваться гаданиям — дело неблагодарное. Но вот чтобы Митридат постыдно бежал от одного только боевого клича римских разбойников — такого не могло быть никогда!Это просто очередные славословия на тему набившего оскомину римского патриотизма, дабы восхвалить должным образом самых лучших людей в ойкумене и их гениальных полководцев. И действительно, за все время со дня своего основания, Рим дал миру столько военных деятелей, как ни одна страна до него. Были там военачальники посредственные, были откровенные бездари, были очень хорошие, а были действительно блестящие полководцы (Сулла, Квинт Серторий, Помпей Великий, Траян, Галлиен), но по-настоящему гениальных было всего три — Сципион Африканский, победитель Ганнибала, Гай Марий, которого народ называл «третьим основателем города» и Флавий Аэций, остановивший нашествие гуннов. А вот если исходить из текста античных авторов, то получается, что в каждом легионе был свой маленький военный гений, и дай только ему волю…

Поэтому будем исходить из сообщения Аппиана и того, что за ним последовало, а последовало поспешное отступление Лукулла из Армении, трудный переход в зимнее время через горы Тавра, и вспышка недовольства в его войсках. Почему после победоносного сражения римские войска не пошли на Артаксату, очень богатый город, бывший столицей Тиграна, и не стали брать ее штурмом, можно объяснить только тем, что это сама битва не была победоносной — в противном случае легионы никогда не отказались бы от той громадной добычи, которая их там поджидала. Аппиан также замечает, что уйти он должен был и вследствие недостатка продовольствия, значит, ему просто его не давали собрать, что опять-таки говорит не в пользу римлян. И главное, это то, о чем говорилось выше — Митридат и Тигран спокойно разделили свои силы, как будто римская армия уже не представляла для них опасности. Евпатор повел в Понт 4000 своих ветеранов и 4000 армянских всадников Тиграна, надеясь прибыть туда прежде, чем римские армии объединятся, и поднять на борьбу с захватчиками широкие слои населения. Победный гром этого похода прокатится по всей Анатолии, и будет услышан в далеком Риме, где отцы-сенаторы снова начнут метать молнии в своих нерадивых полководцев и задаваться главным вопросом, который мучил их уже не один десяток лет: когда же будет покончено с Митридатом?

Митридат стремительно вел свою немногочисленную армию в Понт, прекрасно понимая, что время сейчас решает все, если Лукулл будет двигаться так же быстро, то вполне вероятно, что к его приходу римляне смогут объединить свои силы. Но не успели, и Евпатор у города Зелы с ходу атаковал войска легата Флавия Адриана, которому было поручено охранять завоеванную Понтийскую область. Это были те самые войска, которые отказались следовать в парфянский поход за Лукуллом, а остались на месте. «Привыкнув к богатству и роскоши, солдаты сделались равнодушны к службе»(Плутарх). В итоге все это воинство было разбито вдребезги мощным натиском тяжелой армянской кавалерии и отборной пехоты Митридата, оставив на поле боя 500 человек убитыми, горе-вояки бежали в свой лагерь и укрылись там от понтийских атак. Адриан перепугался не на шутку, освободив и вооружив всех рабов в лагере, со страхом ждал следующего дня, поскольку понимал, что царь Понта приложит все усилия, чтобы добить римлян в их лагере. Предчувствия его не обманули, атака началась с утра, и бои продолжались в течение всего дня, и вновь фортуна была благосклонна к сыновьям волчицы. Митридат, который лично водил в бой свои войска, был ранен дважды — камнем в колено и стрелою под глаз, царя унесли в лагерь, а штурм римских позиций прекратился. После этого на много дней установилась тишина, поскольку Евпатор занялся своим здоровьем, а римляне просто боялись выходить за лагерный вал, количество раненых у них было очень велико. Царь понимал, что темп наступления потерян и подкрепление к его врагам подойдет в любом случае, но и под его знамена приходили желающие сражаться с захватчиками, однако пока Евпатором занимались скифские лекари, ни о каких боевых действиях речи не шло. И как только Митридат встал на ноги, то он сразу же стал готовить войско к новому сражению, но и к Фабию уже пришла долгожданная помощь. Гай Валерий Триарий, второй человек в Азии после Лукулла, прибыл со своими когортами в лагерь и принял у Адриана командование. Не откладывая дела, и римлянин, и Митридат построили свои войска в боевые порядки и только собрались начать бой, как налетела буря и произвела в их лагерях страшное опустошение: повалила палатки, раскидала имущество, разогнала вьючный скот, а некоторых из людей опрокинула в пропасть. Посчитав все случившееся дурным знаком, враги разошлись, и все это очень напомнило историю с небесным телом, которое в начале войны упало между римлянами и понтийцами. Однако вскоре Гай Валерий снова решил вступить в бой с Евпатором, и было это вызвано обычным для римских полководцев явлением — желанием не делиться своей славой и добычей со своим коллегой. А здесь пришлось бы делиться, потому что Лукулл из самых лучших побуждений спешил на помощь своим соотечественникам — его столь длительная задержка была вызвана тем, что легионы открыто отказались ему повиноваться, и «римские солдаты праздно сидели в Гордиене, ссылаясь на зимнее время и поджидая, что вот-вот явится Помпей или другой полководец, чтобы сменить Лукулла»(Плутарх). За несколько лет непрерывных боев и походов, Лукулл, выдающийся стратег и неплохой тактик, так и не сумел найти общий язык со своими подчиненными, вызывая у них лишь острую неприязнь. Здесь свою роль играло буквально все: и надменность римского аристократа, смотрящего на всех свысока, и запрет на грабеж многих городов, взятых его войсками, и те лишения, которым проконсул подвергал свои легионы в погоне за славой и трофеями. Но, узнав о беде, в которую попали их соотечественники, римляне согласились с доводами своего полководца и поспешили им на помощь — только вот Триарий считал, что в этой помощи он не нуждается.

Еще стояла ночь, когда Гай Валерий стал выводить из лагеря свои войска и медленно выдвигаться в сторону понтийских сторожевых постов, он рассчитывал захватить врагов врасплох, но дозорные вовремя заметили движение в римском лагере и доложили об этом Митридату. Царь распорядился поднимать войска без излишнего шума и готовиться к бою, ждать противника в лагере он не хотел, а решил дать сражение перед ним. Когда римскому полководцу донесли, что скрытно подойти не удастся и что их заметили, то он приказал больше не скрываться, а строить легионы, и вызывать врага на бой. Евпатор расположил свои войска классически — в центре пехота, кавалерия на флангах, причем заметив, что в тылу вражеских когорт остается болото, которое они обошли, когда выходили из лагеря, решил их в это самое болото загнать. Тяжелую армянскую конницу он сосредоточил на правом фланге, где и собрался нанести решительный удар. В атаку этих всадников он поведет лично, пусть сражаются с удвоенным рвением, видя царя впереди. Триарий тоже не мудрствовал, построив войска по привычной схеме: конница прикрывает фланги, а тяжелая пехота атакует в центре, поскольку именно на высокие боевые качества легионеров и был его главный расчет.