Чтение онлайн

— Вы бы рассказали о себе… — попросил Дильмурад, видя, что шоферу хочется отвести душу.

— Что же рассказать? Всякое случалось… Да вот… Помню, это было осенью года, под Ленинградом. Немцы тогда совсем озверели… Я на своей полуторке вез снаряды. Еду и вижу: надо мной кружит зараза-мессершмитт, а я за баранку ухватился и жму на всю железку. Знаю, там, на передовой, снаряды позарез нужны. Как назло открытая вокруг местность, и скрыться негде. Разбитая дорога, ямы да ухабы. Вдруг вижу, что фашист пикирует сверху мне прямо в лоб. Помню, сердце в пятки ушло. И в это время слышу, всю машину прошило: та-та-та… Ну, думаю, сейчас все взлетит на воздух… Нет, пронесло… завел все-таки снова машину и давай петлять по разбитой дороге. Немец еще сделал заход, прошил всю кабину, — Хаким провел пальцем по потолку своей машины, — вот так вот.

Не помню как, но добрался до своей батареи, — продолжал он. — Вывалился я из машины мокрый, как после бани. Мне что-то кричат, машут руками, а я не слышу и говорить не могу. Механически прикладываю к губам пальцы, дескать, дайте закурить. А всем не до меня, хватают ящики с моей полуторки и бегут. Я следом за ними, тоже хватаю ящик и туда же. Дело было к вечеру. Солнце еще освещало верхушки деревьев. Бегу, и вдруг рядом взрыв, меня обожгло пламенем, и я упал.

Не знаю, сколько я пролежал. Пришел в себя, ползком добрался до машины, чувствую: в левом плече адская боль. Кое-как поднял последний ящик и к батарее. А там ни души… Развороченная пушка и рядом с ней лицом вниз молодой лейтенант. Я его поднял, повернул к себе и ахнул. Сейчас уже не помню, — тяжело вздохнул водитель, — то ли правая, то ли левая рука у него была оторвана. Пришлось и такое увидеть… Кое-как перебинтовал его. Кроме лейтенанта нашел еще двоих ребят. Пока я их уложил в кузов своей «старушки», уже стемнело. Правда, изредка взлетали ракеты, освещая местность. Завел я машину, а выехать не могу. Завязла задними колесами и ни в какую. Вылез я из кабины, забрался в кузов и кричу: «Ребята! Ребята!» Л они не шелохнутся, без сознания… Спрыгнул на землю, а боль в плече — огнем полыхает. Встал на колени и руками стал черпать грязь. Что поблизости нашел, накидал под колеса, завел кое-как машину… Еду как можно медленнее, боюсь за ребят. Все надеюсь, что кто-нибудь из них жив. Проехав немного, остановил машину, так как дождь пошел по-настоящему. Не знаю как, но сумел посадить двоих ребят в кабину. Сбросил с себя шинель и укутал третьего — младшего лейтенанта с оторванной рукой. Не знаю, как вел машину, но эта дорога показалась мне целой вечностью. Дотащился кое-как и сам свалился…

Через три дня ко мне в палату вошел полковник медицинской службы.

— Вам, молодой человек, просто повезло. Вы слышите меня? — спросил он.

— Вроде бы, товарищ полковник.

— Так вот, возьмите себе на память, — и подал мне сверточек.

Я развернул и увидел два осколка.

— Это из вашего колена, — показал он на маленький осколок, — а вот этот, что побольше, — из плеча. Так что поздравляю. Рад за вас. Считаю, что вы в рубашке родились, — и похлопал меня по плечу.

— А что с ребятами, которых я привез?

— Один из трех… — медленно сказал полковник.

— Один из трех умер? — перебил я.

— Нет, остался жив, дорогой мой, остался жив, — повторил полковник. — Сегодня отправили твоего младшего лейтенанта в тыл.

У меня тогда словно сердце остановилось. Как лейтенанта? У него же рука была оторвана, да и вообще я его вез в кузове, думал, что он безнадежный.

— На войне, дружище, и не такое бывает, — сказал полковник, вынул кисет, дал мне закурить.

По сей день помню эту закрутку. Наверное, курил я ее со своими слезами. — Хаким посмотрел на Дильмурада, вздохнув, сказал — Вот такие дела, сынок.

Дильмурад молчал, ему казалось, что любой его вопрос будет сейчас неуместным.

— Так вот, — продолжал Хаким, — что-то я сегодня целый день об этом вспоминаю. Вчера вечером расстроился, отчего-то на сыновей накричал, назвал их бездельниками.

— Это, батя, плохо, — сказал Дильмурад.

— Ты так думаешь?

— Мой отец никогда не кричал. Он считал так, что прежде чем ругать, надо выслушать. А потом поговорить с сыном по-отцовски, с братом — по-братски, с другом — по-дружески. Тогда, говорил он, в доме всегда будет гореть свеча, а значит, будет жизнь. Иначе, говорил отец, все будут жить врозь. И наделают они кучу ошибок непоправимых. Вот нас у матери шестеро, и все мы при деле. Мне, правда, бывает труднее всех: старший я теперь в семье, и поэтому приходится мне быть аксакалом, — улыбнулся Дильмурад.

. — Да, в чем-то твой отец и прав, — заметил Хаким. — Ну вот, кажется, и твой троллейбус стоит. Я сейчас остановлю.

Дильмурад приоткрыл дверцу и, прощаясь с водителем, спросил:

— Вы с какой автобазы?

— Сто двадцать седьмая у нас, сынок…

— Она находится на Карасарайской?

— Да, там…

— Ау вас есть возможность дома поставить машину?

— Да, конечно…

— Тогда знаете что… Вы поезжайте домой, уже поздно, да еще, смотрите, как холодно. Вы же совсем промокли. А я позвоню в диспетчерскую и объясню, что в дороге с вами стряслось. А потом, — Дильмурад слегка запнулся, — у меня к вам просьба — не надо сыновей обижать. Вы их не ругайте, а сначала выслушайте внимательно. Может быть, у них есть свои доводы. А уж потом делайте выводы.

Хаким улыбнулся и сказал мягко:

— Спасибо тебе большое, сынок.

— А я сейчас же позвоню, — продолжал Дильмурад. — Вы не волнуйтесь, у меня есть дома телефон, я непременно дозвонюсь до диспетчерской и все объясню.

Дильмурад захлопнул дверцу и побежал к троллейбусной остановке. Хаким долго сидел в машине и смотрел вслед уходящему троллейбусу.

«Оказывается, мудрость не зависит от возраста», — подумал он, покачав головой.

Развернул машину и поехал к дому. А дождь лил как из ведра, хлестал по стеклам машины и ручьями стекал по капоту. Хаким, задумавшись, вспоминал уже послевоенные годы. О том, как часто он говорил своей жене: «Трудную я прожил жизнь, трудную. И не хочу, чтобы мои дети видели эти трудности, пусть лучше учатся». Годы прошли быстро, незаметно подросли дети. Старший Омон, младший Ахмад… Два сына, два высоких красивых парня, которых он женил торжественно, под звуки карная и сурная, собрав всех родных и близких. Вроде бы этому счастью не было конца. А потом пришли раздумья. Отчего так произошло, что его дети и внуки редко стали бывать у него. Это особенно ощущалось, когда он был болен, когда раны не давали покоя, когда неделями лежал в постели. Хаким постарался отвлечься, закурил, но мысли не давали покоя.

«Да, — думал он, — права жена, которая сколько раз говорила: ты их отец, зачем кричать на парней. Ты их выслушай, дай им совет. А ты их все бездельниками и дармоедами обзываешь». Хакиму вдруг до боли захотелось увидеть сыновей.

Машина подъехала к родной улице, к дому, где он жил, у ворот остановилась. Хаким вышел, захлопнул дверцу. А дождь все шел и шел…

Калитка отворилась, и он услышал голос жены:

— Хаким, это ты?

— Да, Гульнора, это я. Ты не волнуйся, открой ворота, я машину поставлю.

В прихожей сидела собака. Ласковая, добрая, которую он звал «Динго». Беленькая, пушистая, с черными ушками, она всегда встречала его радостным лаем, а сегодня, как будто увидев настроение хозяина, молча подбежала и прижалась к ногам.

— Ну что ты, иди на место, — сказал Хаким, отворил дверь и зашел в дом.

В комнатах было тепло и уютно. Хаким умылся, молча походил по комнате, потом сел к столу.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила жена.

— Да ничего… Я просто задумался, хорошо ли мы с тобой живем?

— Что ты, слава богу, — всплеснула руками жена. — И жизнь у нас хорошая, и Соседи хорошие, и родственники нас не забывают.

— Знаешь, Гульнора, пригласи завтра на ужин детей. Пусть будут и невестки, и внуки, — запинаясь, сказал Хаким.

— Так они только вчера были, — удивилась жена.

— Вчера меня не было. Ты понимаешь, родная, меня не было. И вообще, я с ними давно по-настоящему не разговаривал. Ты согласна со мной, Гульнора? — спросил он.

Жена молчала. Но когда он поднял глаза, то увидел, что лицо ее осветила улыбка радости, по которой он так соскучился.

Было за городом бросовое поле. И каждый день везли сюда и сваливали городской мусор. Пока не навалили столько, что уже некуда было сыпать. Так и лежало поле никому не нужное, только иногда слеталась сюда черная стая ворон да пробежит от случая к случаю мимо ватага детворы. И вот однажды на поле появился старик с кетменем. Надоело ему, видно, без дела сидеть. Он размеренно, не торопясь, стал выравнивать и вскапывать поле. Закончив эту работу, старик принялся выкапывать лунки, потом носил ведрами с другого поля землю и с речки воду. И в эти лунки он посадил маленькие веточки. Каждое утро старик носил воду, поливал их, пока веточки не принялись. А с приходом зимы каждое дерево он укутал в тёплую одежду. На другое лето бросовое ноле нельзя было узнать: оно зеленело, радовало глаз. Через два года по весне здесь уже расцвел настоящий сад и к концу лета он дал первый урожай. Абрикосы, яблоки, груши — чего здесь только не было! Вот как хорошо кончается наша сказка. Ан нет! Тут-то все только и началось…