Чтение онлайн

– Что вы имеете в виду под джихадом? – спросила я.

– У нас есть право защищать себя, – сказал мне студент из Марокко.

– А кто лично на вас нападает? О чем вы говорите?

– Они нападают на нас.

– На Марокко никто не нападал.

– Мы думаем о себе не как о марокканцах, а как о мусульманах, – ответил он.

Я начала понимать, что попала в мир, от которого мои родители всегда старались меня защитить. Как журналист я должна была выполнять свою работу – писать о том, что происходит в умах людей, и объяснять это другим. Это было только начало пути.

Другому мужчине, египтянину, мои вопросы показались подозрительными.

– Почему ты хочешь об этом знать? – спросил он. – Кто вообще хочет знать правду? Разве все эти годы люди не видели, что происходит, и ничего не делали? Эти мужчины приняли решение, основываясь на правде.

После разговора с этими людьми я поняла, что хочу знать правду и что я ее еще не нашла. Прошло несколько дней, а я все вела свое расследование и разговаривала с людьми. Окрестности улицы Стейндамм были только первым из сюрпризов. Никогда не забуду свое первое интервью с отцом Мунира эль-Мотассадека, предполагаемого соучастника теракта 11 сентября. Оно состоялось в Гамбурге той осенью. Я надела костюм, решив, что так буду выглядеть профессиональнее. Но, когда мы встретились с героем моего интервью, он неодобрительно меня оглядел:

– А тебе не надо что-нибудь на себя набросить? – спросил он. – Сзади у тебя все видно. И где твой головной платок?

Я зашла в пакистанский магазин и купила очень длинную юбку и несколько шарфов.

В другой мечети, куда также ходили молиться Атта и его друзья, я услышала о войне в Боснии и в Персидском заливе с совсем другой точки зрения. Я думала, что в этих войнах Соединенные Штаты защищали мусульман. Но впервые в жизни я говорила с людьми, которые ненавидели Америку и смотрели на вмешательство Запада совсем по-другому. Они считали, что США и их европейские союзники преследовали только экономические цели и насильно навязывали свою «систему» и «образ жизни» другим народам. Некоторые вспоминали, что Соединенные Штаты сделали с Южной Америкой, в частности о том, что «они убили Че Гевару и других, потому что тем не нравился американский империализм». Также эти люди обвиняли Америку в том, что она многие годы поддерживала «геноцид против Палестины». Для них США были «большим дьяволом».

Также я услышала рассказы о значении и духе ислама, которые отличались от того, к чему я привыкла с детства. Как и мои родители, я считала, что религия должна быть отделена от политики. И вдруг я оказалась среди людей, чьи религиозные и политические воззрения безнадежно перепутались. Вначале связь Гамбурга с событиями 11 сентября озадачивала меня. Но чем больше времени я там проводила, тем сильнее становилась уверенность в том, что Мухаммед Атта и другие террористы приобрели радикальные взгляды и были завербованы в Германии.

Люди со Стейндамм описывали Атту как аскетического человека, сурового в своих мыслях и часто указывающего другим на их прегрешения. Он критиковал мусульман за то, что они слушают музыку и курят. Он и члены его ячейки не были «спящими» агентами. Атту, как и некоторых из его друзей, знали в городе. Но действовал он в этом параллельном мире, выпав из поля зрения немецких властей. Я считала из ряда вон выходящим, что никто в службе безопасности или в разведывательных службах не заметил такую экстремистскую деятельность.

Несмотря на мою наивность, даже тогда у меня было несколько преимуществ по сравнению с другими журналистами. Мечеть аль-Кудс, куда Атта и его кружок часто приходили молиться, управлялась марокканцами. В отличие от членов моей семьи, они носили длинные бороды, но мне во многом помогало то, что я говорила на марокканском диалекте арабского. Это действовало не только на марокканцев.

Однажды той осенью в Гамбурге я вышла на прогулку и встретила главу отдела расследований журнала «Дер Шпигель», который в прошлом году выступал у нас в школе журналистики. Он спросил, на кого я работаю.

– Сейчас – ни на кого, – ответила я.

– Но вы говорите по-арабски, – сказал он.

«Дер Шпигель» был одним из самых популярных еженедельников в Германии. Он славился своей честностью и смелостью. Это было одно из изданий, которые я больше всего уважала. В 1962 году редакторов журнала обвинили в государственной измене из-за того, что они опубликовали статью, где критиковалась боевая готовность страны. Основатель журнала даже попал в тюрьму вместе с несколькими редакторами и репортерами. В конце концов выяснилось, что министр обороны лгал о своей роли в этом деле, и его вынудили покинуть пост.

В штате журнала были репортеры высшего класса, но им был нужен кто-то, у кого был бы доступ к арабской общине в Германии. Редактор рассказал обо мне, и я стала внештатным корреспондентом журнала – писала статьи, но в штат еще не входила. Для меня это был большой прорыв, что-то вроде неожиданной удачи, которая может помочь молодому репортеру сделать карьеру.

Чего я не знала в то время, так это того, что кто-то из журнала звонил в немецкие спецслужбы и спрашивал, «чиста» ли я. Не связана ли моя семья с какой-либо террористической группировкой? Насколько религиозны мои родители? Посещаю ли я мечеть, общаюсь ли с неправильными людьми? Не являюсь ли членом тайной ячейки, еще одним Мухаммедом Аттой в процессе создания? Как мусульманка и дочь иммигрантов я автоматически была под подозрением в Германии, стране, где я родилась.

Я с головой погрузилась в работу команды расследований «Дер Шпигель». Вскоре я заинтересовалась девятнадцатилетним немецким парнем по имени Деннис Джустен, обыкновенным молодым человеком из пригорода Франкфурта, который перешел в ислам. Казалось, Джустен превратился в правоверного мусульманина буквально в одну ночь, начав поститься на Рамадан и порвав со своей девушкой. Его родителей не очень заботило такое изменение в его жизни, пока он в один прекрасный день не исчез. В сентябре 2001 года Джустена арестовали при попытке нелегально пересечь границу Афганистана с Пакистаном. Его допрашивали в ФБР. Я позвонила редактору и сказала, что хочу взять интервью у родителей Джустена. Корреспонденты журнала несколько раз пытались поговорить с ними, но они отказывались. Я тоже не была уверена, что смогу их убедить, но мне было очень интересно, и я чувствовала, что должна попытаться.

Редактор очень хотел получить интервью с родителями Джустена, но он был не в восторге от моего участия.

– Лучше тебе держаться подальше от этого дела, – сказал он. – Когда речь идет о мечети или исламском книжном магазине, ты можешь этим заниматься. Но это немецкие родители.

– Не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать, – ответила я.

– Ну, я представил, что нахожусь в их положении и вижу, что кто-то вроде тебя стучится ко мне в дверь. Я бы мог подумать, что ты шпион Талибана.

Я снова почувствовала острую боль в желудке. Меня чуть не вырвало. Было такое ощущение, что мои собственные коллеги и редакторы мне не доверяют. Я знала, что этот редактор не поддержит продление договора со мной и мой уход из журнала – это только вопрос времени. Поэтому я решила доказать, что он неправ. В тот вечер я без всякого редакторского задания поехала в дом родителей Денниса Джустена. Там был его дедушка, который поговорил с родителями от моего имени. Я встретилась с ними тем же вечером. На следующий день они согласились дать интервью. Я записала их историю вместе с коллегой из франкфуртского офиса.