Чтение онлайн

— Mon cher ami[9] Александр Павлович, — представила Ангелика кавалера. — Александр Павлович давно мечтал попасть на один из тех музыкальных вечеров, что устраивает наша дорогая Януся.

— Я очень благодарен Январе Петровне за приглашение. И вам, Ангелина Сергеевна, за то, что вы устроили наше знакомство.

Поскольку Александр Павлович, как и я, был новым человеком среди собравшихся, мы с ним быстро нашли общий язык. Это оказался в высшей степени интеллигентный и тактичный собеседник, тонко чувствующий и начитанный, но нимало не кичащийся своим кругозором. Звездочадский оказался прав — его сестра обладала талантом собирать вокруг себя незаурядных людей, и я получал истинное наслаждение от нахождения в их обществе.

Когда вновь прибывшие привыкли друг к другу, обменялись новостями и последними сплетнями, слуги погасили электричество, оставив освещенными лишь фортепиано да столики с шампанским. К фортепиано, за которым так и сидела Сибель, вышел Лизандр и под музыку принялся декламировать. Маленький и круглый пиит будто сделался выше ростом, заполнив своим присутствием залу целиком, голос его взлетел к расписному плафону потолка:

Сослепу, ощупью —

Нравишься очень мне!
–

Словно иду на свет,

Чувствуя кожей век,

Пространства меряя

Плотностью времени,

Сердца звучанием,

Ритмом молчания.

Явью ли, бредом ли

Путь неизведанный,

Фантасмагорией —

В радость? К агонии ль?

В мире, где счастья нет,

Страсть, что превыше бед,

Солнца и звезд ясней.

Слепо иду за ней!

— Charmante! — воскликнула Ангелика и захлопала в ладоши от избытка чувств. — Я не слышала этих стихов прежде. Они из новых? — спросила она не то у Габриэля, который расположился по правую руку от нее, не то у самого пиита. Акустика залы была рассчитана на музыкальные вечера — любое, даже тихое слово тотчас достигало самых отдаленных ее уголков.

— Наш поэт не устает воспевать любовь, — ответил Звездочадский, склоняясь к украшенному рубиновой серьгой ушку красавицы. — Какой сильный образ: любовь как свет, который сияет сквозь сомкнутые веки. Глядя на вас, дорогая кузина, я соглашусь с Лизандром. Ваш ослепительный образ отныне будет преследовать меня во снах.

— Война странно действует на вас, кузен, — рассмеялась Ангелика, и ее смех был подобен перезвону серебряных колокольчиков. — Когда вы уезжали, то твердили лишь об атаках и перестрелках, а вернулись записным сердцеедом. Но продолжайте же!

— Не война, дорогая Ангелика, а ваша красота способствовала моему преображению. За годы, прошедшие с момента нашей последней встречи, вы неузнаваемо изменились. Я оставил гадкого утенка, а нашел — лебедя.

Звездочадский взял руку Ангелики с гранатовым браслетом вкруг тонкого запястья, с ободками золотых колец на пальцах — и прижался губами к ладони.

— Не припоминаю, чтобы лебедей дергали за косы, — прервал их обмен любезностями Горностаев.

— Мы были детьми тогда, — ответил Габриель, вновь целуя ладонь кузины. Ангелика не спешила отнять руки. На ее щечках цвел румянец.

— Слишком просто было бы сводить услышанное только к любви, — заспорил Разумовский, поправляя указательным пальцем пенсне. — В стихах Лизандра заложено куда больше. Его строки о дороге, о жизненном пути. Недавние открытия доказывают, что наше бытие слагается двумя координатами: как пространством, так и временем. Мы привыкли оценивать пространство через расстояние, однако это абсолютно лишено логики, ведь нельзя мерить что-то самим собой. Время — вот мера пространства. А это означает, что любой путь должен быть пройден, иначе откуда бы нам узнать его длину?

Мысль показалась мне интересной, и я принялся развивать ее. Я подумал, что время действительно обладает большим потенциалом, нежели пространство, ведь когда идет бой, в пространстве не найти укрытия от пуль, которых порой бывает так много, что они сталкиваются даже друг с другом. Однако если прийти на то же поле боя раньше или позже, тогда пули не страшны, ведь в другом времени их не существует. Но поделиться своими соображениями с другими мне не дали.

— Ни за что не поверю, что душка Лизандр читает толстые и скучные журналы, какие запоем поглощаете вы! В них же нет картинок, — капризно скривила губки Ангелика.

— Помилуйте, не всем быть поклонниками мод, кто-то должен изучать приземленные материи. Но речь не обо мне. Поэту довольно чувствовать, а здесь Лизандр заткнет за пояс любого из нас. Вам известно, что поэты — немного провидцы? Виной тому их обостренное мировосприятие, способность к сверхчувствованию, коли желаете.

— Ах, оставьте словоблудие, — вздохнула красавица. — Мы собрались отдыхать, а вы по своему обыкновению превращаете вечер в скучный мужской клуб.

Горностаев едко усмехнулся:

— Мне вспоминаются слова классика: разум бессилен перед криком сердца[10]. Вы в алом, дорогая Ангелица, вы пылки и страстны, и это дает мне право назначить вас сердцем нашей компании. Вам же, Илья, придется довольствоваться ролью разума, молчание — вот ваш удел.

— Сколько раз я просила не называть меня так! — взвилась Ангелика. — В ваших устах мое имя звучит как дьяволица!

— Но в этом-то и соль, верно? — было видно, что Горностаеву доставляет удовольствие ее дразнить.

— Вы совершенно несносны! Постоянно раздражаете. А вы что думаете об очередном творении Лизандра, cher ami? — и Ангелика повернулась к своему спутнику, доселе не участвовавшему в беседе. — Ведь, если верить вашим заверениями, вы любите меня?

Этот вопрос поставил Александра Павловича в неловкое положение, однако он все же попытался ответить:

— Сравнения любви можно искать бесконечно. Один мой знакомый уподоблял любовь алмазу — камню прекрасному и прочному, однако невероятно хрупкому. Он может резать стекло, но один неудачный удар — и он рассыплется в прах. Не собрать.

— Как это: любовь — в прах? Не пытаетесь ли вы сказать, что разлюбили меня?

— Ну что вы, нет, конечно же нет, — еще больше смутился Александр Павлович. — Вас невозможно разлюбить.

— Тогда зачем говорите такие обидные вещи?

— Вы же знаете, я не силен в красивых речах. Гораздо лучше мне удается слушать. Если я невольно вас обидел, готов забрать свои слова обратно.

— Мне кажется, я понимаю, что имел ввиду ваш знакомый, — пришла на помощь Александру Павловичу Январа. — Не любовь, а разочарование. Я заберу у вас брата? Простите мне мой эгоизм, но мы так долго были в разлуке, а ведь свои первые детские пьесы я пела под его аккомпанемент.

Сопровождаемая Ночной Тенью, Януся прошла к фортепиано. Габриэль сел перед черно-белыми клавишами вместо Сибель, поставил на пюпитр нотные листы, протянутые ему сестрой.