Чтение онлайн

Из зимних праздников самым веселым было Рождество. Горожане наряжались, дарили детей, устраивали процессии. Нарядившись чертями, веселые толпы бродили по улицам, причем каждая имела своего предводителя или шафера. Один городской совет брал с таких шаферов денежный залог, который пропадал в том случае, если толпа, предводимая тем или другим шафером, совершала какие-либо бесчинства, входила в церкви или на кладбище. В иных, впрочем, городах всякие переряживания запрещались под угрозой строгого взыскания. Много веселились во время карнавала; наконец, в разных городах праздновались различными процессиями дни памяти того или другого святого.

Любимейшим развлечением в средние века были танцы, хотя на них смотрели не всегда благосклонно как духовные лица, так и городские советы. Когда прошло время такой неблагосклонности, городские правители стали давать разрешение на устройство особых танцевальных помещений. Иногда танцы устраивались и в зале городской ратуши, далеко, впрочем, не во всех городах. Танцы разделялись на несколько видов, но все они могут быть сведены к двум: один вид соединялся с прыганьем, отличался, так сказать, большей ширью, удалью; другой заключался в движениях спокойных, сводился к медленному и плавному круговращению. Собственно танцем назывался второй вид. Танцевали под музыку, но иногда и без нее. В таком случае прибегали к пению, причем пел кто-нибудь один или все присутствующие хором. Постепенно распространился обычай соединять танцы с играми. Если танцы происходили на свободе летом, по окончании их играли в, мяч. Отсюда некоторые исследователи производят слово бал (der Ball, la balle - мяч).

Из игр в средние века были известны кегли, шахматы, шашки, кости и карты. Последние первоначально разрисовывались и раскрашивались от руки по установленному образцу и составляли видный предмет промышленности. Во многих городах игра в карты запрещалась. Это происходило оттого, что в первое время карты служили только для азартных игр. Например, один из участвующих вынимал какую-либо карту из колоды. На эту карту все присутствующие клали деньги. Если после этого подряд вынимались из колоды три или четыре карты той же масти, вынувший первую карту получал всю поставленную на нее сумму.

Но населению городов были знакомы и более высокие развлечения: они слушали песни мейстерзингеров и смотрели мистерии.

Вместе с развитием промышленности и торговли, с обогащением городов и улучшением их внешнего вида подвигалось вперед и умственное развитие городского населения. Когда в княжеских дворцах и рыцарских замках стали замолкать раньше гремевшие в них песни любви, поэзия перешла в города. Но она изменила здесь свой характер, превратилась в особую науку. Пение мейстерзингеров (мастеров-певцов) изучалось методически, по известным правилам. Мастера приняли за образец позднейших миннезингеров (певцов любви). Подобно людям, занимающимся одним ремеслом, поэты-горожане составляли целые общества, подобные цехам. В XIV веке им были дарованы (императором Карлом IV) известные права. После этого они стали быстро размножаться. Образцом для всех подобных обществ послужили певческие цехи Майнца, Франкфурта, Страсбурга, Нюрнберга, Регенсбурга, Аугсбур-га и Ульма. Б одном городе певческое общество составлялось из представителей от разных ремесленных цехов, в другом - из мастеров одного и того же ремесла. Их поэзия сводилась, в сущности, к стихосложению. Ее эстетическое значение невелико. Но все же песни мейстерзингеров имели огромное влияние на городское население, просвещали, облагораживали его. «Они, - по выражению одного известного немецкого писателя, - служили хоть до некоторой степени соединительным звеном между будничным реализмом мастерской и миром идеалов». Все лее они отрывали человека от житейских попечений, от ежедневной обстановки, от прозаических стремлений и давали некоторую пищу душе. Песни мейстерзингеров отличались нередко весьма возвышенным характером и теплотой чувства. Они составлялись только по известным образцам, которые были занесены в особую книгу правил стихосложения, известных под названием табулатуры (die Tabu-latur). «В этих правилах, - говорит тот же писатель, - размеры стихов назывались зданиями, мелодии - тонами или напевами, причем попадаются странные вычурности. Таким образом, были синий и красный тон, желто-фиолетовый мотив, полосатый шафранный мотив, желтый мотив львиной кожи, короткий обезьяний мотив, жирный барсучий мотив». Ошибки против того или другого правила табулатуры назывались у них также весьма странно: слепое мнение, липкий слог, подставка, клещ, лжецветы… Тот из певцов, который еще не усвоил табулатуры, назывался учеником; кто знал ее - другом школы; кто умел петь несколько тонов - певцом; кто сочинял песни по чужим тонам - поэтом; кто изобретал новый тон - мастером. Поступавший в общество мейстерзингеров давал обет оставаться верным искусству, соблюдать честь общест-на, поступать всегда мирно, не осквернять песен мейстерзингеров пением их на улице. Потом он вносил определенную сумму денег и ставил две меры вина на угощение. На обыкновенных сходках мейстерзингеров и тогда, когда собирались они в винных погребах, им разрешалось петь светские песни. Но во время торжественных собраний своих в так называемых «праздничных школах» (Festschule), происходивших в церквях раза три в год, они пели исключительно духовные песни, сюжеты которых черпались из Библии или священных преданий.

Обыкновенные собрания происходили вечером в субботу и воскресенье. Местом сходки была ратуша или церковь. Слушателями были почетные бюргеры, мужчины и женщины. Очистившись от пыли и грязи мастерской, стихотворцы-ремесленники являлись сюда в праздничных одеждах. Главные места за столами занимали старшины общества (das Gemerk): то были казначей, ключарь, оценщик (критик) и раздаватель наград. На кафедре помещался певческий стул, на который садился каждый из участвующих в программе данного вечера. Один пел о Небесном Иерусалиме, другой - о сотворении мира, третий описывал Господа Бога, Живого от века до века и восседающего на престоле, у подножия которого воздают Ему честь, хвалу и благодарение лев, телец, орел и ангел. Пели также «о борьбе с турками, врагами христианства», «о трех достохвальных крестьянках». Иногда выступал певец с обличением современников в их порочной жизни. Во время пения оценщик со своими помощниками внимательно следили за ним, замечали достоинства и недостатки, а потом высказывали свое суждение. Если певец признавался достойным награды, он получал венок, сделанный из золотой или серебряной проволоки. За лучшее пение вручали его исполнителю бляху с изображением на ней царя Давида. Бляха эта прикреплялась к золотой цепи, которую надевали на шею. Самые лучшие песни вносились в особую книгу, хранившуюся у ключаря.

После торжественного собрания мейстерзингеры отправлялись обыкновенно в какую-либо корчму, чтобы провести вместе остаток радостного дня. Бот что рассказывает один из современников знаменитейшего мейстерзингера Ганса Сакса, родившегося в конце XV века, о собрании мейстерзингеров в корчме. «В корчме, - говорит он, - пили вино, которое одни, как, например, мейстер Кортнер (певший неудачно о сотворении мира), ставили в виде штрафа, а другие, как мейстер Бе-гайм, - в знак чести, потому что Бегайм получил награду в первый раз. Мейстерзингеры в числе шестнадцати человек вышли из церкви попарно и направились к корчме. Бегайм с венком на голове открывал шествие. Он обязан был наблюдать за порядком, а все остальные должны были повиноваться ему, все равно как одному из меркеров*. Эти разряженные посетители представляли странную противоположность с корчмой, ветхой и закопченной внутри и снаружи. В длинной комнате стояли простые столы и скамьи, подобные тем, какие бывают в деревенских садах. Но веселое расположение духа да стакан доброго вина скрывали различные недостатки. Бегайм сидел на почетном месте… Я сидел возле Ганса Сакса. Теснимый соседями, я пододвинулся к нему вплоть и тут только рассмотрел его праздничный наряд. На нем была куртка цвета морской волны с многочисленными прорезями на груди; через прорези проглядывала рубашка, воротник которой, с многими складками, охватывал шею кругом. Рукава были из черного атласа и пышно располагались вокруг руки благодаря пластиночкам из китового уса; подобно куртке, были

прорезаны и рукава, из-под которых поэтому видна была подкладка. Посреди стола стоял бочонок. Один из мейстеров был обязан цедить из него вино».

Одним из участников предложен был вопрос: «Скажите мне, друзья, если знаете, кто самый искусный работник?» Jhr, Freunde, saget mir, wenn ihr wisst, wer wohl der kiinstlichste Werkmann ist?

Конечно, это плотник, отвечал один из мейстеров стихами, кто же когда-либо мог сделать подобное тому, что сделал он? Благодаря шнурку и наугольнику плотнику известны и высочайшие зубчатые стены, и самое глубокое дно… Он построил крепкий ковчег, в котором находился патриарх Ной; в то время, когда кругом бушевали волны, Ной отдыхал в полной безопасности… По мудрым указаниям он построил Божий город, Иерусалим, величественный и великолепный дворец мудрого Соломона. Подумайте, наконец, о лабиринте: кто же искуснее Дедала?

Das ist fiirwahr der Zimmermann; Wer hat es ihm jemals gleichgethan? Durch Schnur und Richtscheit ward ihm kund die hochste Zinn und der tiefste Grund…

Er zimmerte die starke Arch. darin Noas war, der Patriarch; wie rings auch brausete die Flut, er ruhte in ihr in sicherer Hut… Er zimmerte nach weisem Rat Jerusalem, die Gottesstadt, des weisen Salomo Konigshaus, das fiihrte er machtig und prachtig aus.

Denkt an das Labyrinth zum Schluss: Wer ist geschickt wie Dadalus?

Другой из присутствующих воспел каменщика, «строящего на оборону всем крепкие стены и башни и воздвигающего своды, что высоко подымаются в воздушном пространстве». К тому же дерево гниет, а камень остается камнем - каменщик должен быть на первом месте.

Das Holz verfault, der Stein bleibt Stein: Der Steinmetz muss der erste sein.

Певец упомянул и о падающей Пизанской башне, и о высоком храме Иерусалимском, о Вавилонской башне, что возвышалась до небес, о гробнице царя Мавсола*, о пирамидах, искусственных горах, которые превышают все другие работы.

Die Pyramiden, die kiinstlichen Berg, Sie uberragen weit alle Werk.

Ганс Сакс, возражая певшим до него, воспел живописца, который воспроизводит то, что Господь Бог создал в начале призывом Своего Божественного Слова, -траву, листву, цветы на полях и в лесу, летающую по воздуху птицу, самый лик человеческий, которьш в работе живописца является совсем как живой. Живописец властвует над всеми стихиями, над яростью огня, над морскими волнами, изображает дьявола, ад и смерть, рай, ангелов и Самого Бога, открывая все это нашему взору таинственным своим искусством: красками, светом и тенью…

… was zu Anfang Gott erschuf

durch seines gottlichen Wortes Ruf,

das schaffet der Maler zu aller Zeit:

Gras, Laubwerk, Blumen auf Feld und Heid, den Vogel, wie in der Luft er schwebt, des Menschen Antlitz, als ob er lebt. Die Elementt beherrschet er all, des Feuers Wut, des Meeres Schwall. Den Teufel malt er, die Holl und den Tod, Das Paradies, die Engel und selbst Gott, das macht er durch Farben, dunkel und klar, mit geheimen Kiinsten euch offenbar.

Один из певцов возразил Гансу Саксу следующее: «Огонь, изображенный живописцем, не согревает нас; солнце его не дает ни света, ни блеска; в плодах его нет ни вкуса, ни сока; травы его не имеют ни запаху, ни целебной силы; у его животных нет ни мяса, ни крови; вино его не придает ни веселья, ни мужества».

Sein gemaltes Feuer warmt uns nicht,.

seine Sonne spendet nicht noch Licht,

sein Obst hat weder Schmak noch Saft,

seine Kra'uter nicht Duft und Heilungskraft,

seine Tiere haben nicht Fleisch noch Blut,

seine Wein verleiht nicht Freud und Mut.

Но Ганс Сакс привел еще три доказательства в пользу живописца: «Он запечатлевает в нашей памяти все то, что история хранит, как драгоценный завет предков… он учит, что злоба приносит несчастье, а благочестие - почет и счастье… наконец, всякое искусство находит свое основание в живописи: каменщик, золотых дел мастер и столяр, резчик, ткач, архитектор - никто не может обойтись без нее, почему древние и считали ее за лучшее искусство».