Чтение онлайн

Да, да, девяносто девять лет. Она родилась в тот год, когда умер Вийдеман. В сущности, история ее жизни и есть история городка за последние сто (или девяносто девять) лет. А то, что было раньше… О, это семьсот лет назад и шестьсот, и пятьсот… Семьсот лет назад, в XIII веке, был, например, построен епископский замок, в окне которого в августовское полнолуние появляется Валге Даме — Белая Дама, но о Белой Даме — потом.

От Ратушной площади, где стоит замок, начинается улица Линда. Она коротенькая — от здания Ратуши до залива всего четыре дома по одной стороне и три по другой. Раньше домов было больше, но нумерация сохранилась: в купчей крепости, которая хранится у Лийзе Тоо в шкафу и которая составлена бог знает когда, при покупке дома еще отцом мужа Лийзе, адрес тот же — Линда, 13…»

«Интересно, где это такой город, — думает Виктор. — Надо бы съездить». Ездить он любит не меньше, чем читать. Ездить и ходить. Виктор — турист. Когда он в первый раз пришел в наборный цех со значком туриста на куртке, Мария Николаевна (вот вредная баба!) ехидно спросила:

— Неужели таких, как ты, берут в туристы?

— А каких это таких? — поинтересовался Виктор.

— Да вот таких, что не просыхают.

— Не берут только таких, которые высохли, — ответил ей Виктор под общий смех, и теперь имеет в лице Марии Николаевны вечного врага.

«…У Лийзе два сына — Рутор и Ильмар. Рутор живет в Таллине и приезжает редко. А Ильмар живет тут же, в этом же доме. Когда умер отец Рутора и Ильмара, муж Лийзе, местный фотограф (было это во времена незапамятные, в 1939 году в буржуазной Эстонии), дом по завещанию, которое он оставил, оказался поделенным на три части: одна — Лийзе, вторая — Рутору, третья — Ильмару. Дети были маленькие и ничего об этом не знали. Но когда они выросли… Впрочем, надо вернуться к тому времени, когда они еще были маленькими, и даже раньше, гораздо раньше, когда их еще не было на свете, а их мать, Лийзе Тоо (нет, это по мужу она Тоо, а раньше, девяносто восемь с половиной лет назад, она была Лийзе Ракасел). Так вот, когда Лийзе Ракасел была маленькой девочкой, в город приезжал царь. Не Петр Великий, разумеется, а просто очередной русский царь, им был тогда Александр III.

пели солдаты, проходя маршем по главной улице, и маленькая Лийзе в светлых кудряшках из-под соломенной шляпки, не понимая ничего из этой русской песни, запомнила на всю жизнь звучанье ее упоительных слов:

Медные трубы, солнечный ветреный день, ногам холодно в коротеньких панталонах, но как счастливо, как весело!

Царская фамилия всегда останавливалась в доме графа Делагарди (сейчас здесь городская больница) на улице Ваба. С приездом царя в городе не прекращалось веселье. И не только солдаты пели, маршируя по улицам, но и в курзале, и в замковом парке все время звучала музыка, русское и немецкое пенье.

На набережной (она и сейчас называется променад, а раньше было целых три променада — Шоколадный променад, Графский и Большой) гуляли дамы под белыми кружевными зонтиками.

И потом, когда Лийзе подросла, когда ей было тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет, дамы все так же гуляли под зонтиками, так же пахли духами и сияли улыбками. Было уже, правда, не так весело, как когда-то, но все же, если удавалось, переделав уйму дел (Лийзе работала горничной у баронессы Ферзен), улизнуть из дома (отпросившись, разумеется), то… Ах, какой восторг охватывал девушку в этой чужой нарядной толпе! Грустно быть на празднике чужой, но все же как красиво вокруг, как нарядно!

А ниже:

А еще ниже:

И на подписи печать полицейского пристава.

Пристав, разумеется, мог удостоверить только подпись самого барона, у баронессы права подписи не было. Зато было право оценивать работу горничной: «…и отлично гладит».

Читая, Виктор думает про Тоню (он всегда думает про нее). Когда-то вместе с ней и Климом ходили в туристские походы, горел, потрескивая, ночной костер в любимейшем месте — на Московском море. Что было делать, если она оказалась замужем, когда они познакомились? Познакомились в одном из походов. Там все просто и быстро возникает: знакомства, дружба. Считалось, что они дружат с Климом. Никто ничего никогда не узнал и сейчас не знает. И Антонина совсем не догадывается.

Когда Клим ушел от нее, надежды даже не возникло: надо было видеть Тоню, ее серое, страдающее лицо. Какие могли быть надежды? Все равно что думать, будто собака, которой перебили лапы, побежит за тобой, если ты позовешь.

Виктор Васильев работал раньше наладчиком на «Первомайке». В типографию перешел из-за Тони, но она об этом не знает, он так ловко это обставил, никто ничего не понял. Тогда еще все вместе ходили в походы. Тоня заканчивала техникум и получила распределение в типографию.

— У вас там заработать можно? — спросил как-то Виктор, так небрежно спросил.

— Еще бы, — сказала Тоня. — Если, конечно, работать, а не вола вертеть.

По сравнению с комбинатом заработки, по правде говоря, были невысокие, но он все же перешел и делал вид, что очень доволен именно заработками. Вообще многое в нем выглядело не так, как было на самом деле. Считалось: «Васильев — этот копейки не упустит», «Васильеву лишь бы булькало, последнюю копейку спустит», «Чего не женится, дурак, за тридцать перевалило», «Кто за него пойдет, за забулдыгу?»

Виктор лишь посмеивался на все: пусть говорят.

Сейчас, читая эстонскую повесть, думал: Тоня была в Эстонии без него. Когда Клим купил мотоцикл, компания распалась. Они одни съездили в Ленинград, в Эстонию, в Одессу. Там попали в аварию, Клим сломал ногу, но и после этого ездили, хотя уже не так часто. Опять ходили вместе в походы, опять горел ночной костер на Селигере, на Московском море…

— А почему не может быть? — услышал вдруг Виктор. — Тихоня-тихоня, а дела проворачивает. Вообще-то письмо не про нее — про Алевтину, но и Антонина способствовала.