Чтение онлайн

Сердце матери не знает покоя: чем утешить Рутора, потерявшего сына? Чем утешить Ильмара, потерявшего жену? Как быть с Илгой, у которой глаза не высыхают от слез? Как помочь ей пережить горе?

Когда у Лийзе умер муж, она сказала себе: «Лийзе, ты была самой счастливой женщиной в мире. Что ж, теперь пусть пробуют другие». Это было в тридцать девятом году, по главной улице — она называлась тогда Posti, Почтовая, за гробом фотографа Эйно шло тридцать семь человек. Все говорили: «Какие пышные похороны!» Лийзе вела за руку Рутора и Ильмара, а все остальные шли позади; но она знает: их было тридцать семь.

Первым вырос Рутор. Неудивительно: он же был старшим. Но Лийзе подождала, пока вырос и Ильмар, и только тогда сказала им: «Дети! Отец оставил завещание, по которому дом следует поделить на три части. Одна будет принадлежать Рутору, другая — Ильмару, а третья — мне».

Но дети еще долго продолжали оставаться легкомысленными молодыми сорванцами, им не нужны были не только части дома, но и весь дом был не нужен. Рутор уехал учиться в Таллин, Ильмар ушел служить в армию и жил где-то на краю света, в стране, название которой Лийзе долго не могла запомнить, — Армения.

Что оставалось? Ждать. И они, конечно, вернулись за своей долей. Ильмар женился на Элли, и та велела заколотить дверь, ведущую в другую половину дома. А Рутору понадобились деньги, и он свою часть продал. Это было настоящим несчастьем для Лийзе. Продать дом! Ну пусть не весь дом — какая разница? Ведь неизвестно, в каком именно месте живет душа Эйно!

Рутор — истинный сын своего отца! — только смеялся:

— Мать, должно быть, и в Белую Даму верит, — сказал он брату…»

Сергей Петрович в первую минуту не узнал Виктора.

— Я работаю с вашей Тоней, помните, еще приезжал к вам, — напомнил Виктор.

— Ну да, ну да, — всполошился Сергей Петрович. — Что ж я не признал вас сразу-то?

«Свататься приехал», — решил он. Потом смеялся над собой: кто теперь сватается? Анна Тихоновна, видно, подумала то же самое, когда они вдвоем с Виктором (встретились возле дома) пришли в квартиру. Она сразу захлопотала, забегала, шепнула мужу: «Может, белого пойти взять?» «Остановись, — строго сказал Сергей Петрович, — человек не за этим приехал».

Анна Тихоновна в испуге чуть не села на пол, ноги сделались совсем ватными: «Случилось что?»

Потом сосала валидол, пила какие-то капли и все совала Сергею Петровичу, чтобы и он выпил. То, что они услышали от Виктора, не укладывалось в мозгу. Тоню, Тоню, их любимую дочку, обвиняют в чем? В воровстве!

— Да не обвиняют, — в который раз принимался растолковывать Виктор. — Светка, халда, написала черт знает что…

— Да зачем же?

— Да не зачем, исключительно из вреда.

Это-то и было самым непонятным.

Впрочем, непонятным было многое. Почему, например, Виктор, именно Виктор приехал предупредить Тониных родителей о готовящейся беде? Значит, что-то есть между ними. Но тогда зачем же он произнес такую странную, такую загадочную фразу, когда разговор случайно коснулся бывшего Тониного мужа?

— Да почему бывший? — сказал Виктор. — Скорее будущий.

Анне Тихоновне нестерпимо хотелось продолжить так интересующую ее тему, но она не посмела в присутствии Сергея Петровича, раз навсегда запретившего произносить в доме имя зятя.

Начали собираться в город.

— На машине поедешь? — робко спросила Анна Тихоновна. Ей хотелось, чтобы муж поехал на электричке: нервничает, куда ж за руль садиться?

— На электричке поедем, верно, Виктор? — сказал Сергей Петрович.

Всю дорогу от Радченко до Редкина, а потом от Редкина до Калинина Сергей Петрович тяжело молчал. И только когда вышли на платформу в Калинине, сказал, протягивая Виктору руку:

— Ты молодец, парень. Таких уважаю.

И пошел, не оглядываясь, по перрону, и медали на его пиджаке тихонько звенели в такт шагам.

Между тем уже веет теплом весна!

— Пап, да ты никак в одном костюме приехал? — обрадованно говорила Тоня, обнимая отца.

— Так ведь весна, Тоня, тепло.

— Ну, уж не так тепло.

— По солдатским меркам в самый раз, — отвечал отец.

Он был солдатом на войне, молоденьким безусым солдатом, двадцатилетним в боях за Прагу, где его ранило почти смертельно, но он выжил, может, в том числе и для того, чтобы защитить сейчас свою дочь.

— Да ты что, папа, я тебя умоляю! — говорила Тоня. Так же она просила его когда-то не вмешиваться в их с Климом дела: сами разберемся. — Откуда ты вообще все узнал?

Славка, ничего в происходящем не понимая, дергал Сергея Петровича за рукав:

— Деда, давай я тебе свой конструктор покажу.

— Откуда ты узнал? — спрашивала Тоня.

Но Сергей Петрович дал Виктору слово: ничего о его поездке не рассказывать.

— Да уж узнал. Родной-то отец не узнает?

Было непостижимо — как он мог узнать? Все всё узнают в конце концов. Славка узнал, что Клим их бросил… Ничего нельзя скрыть, живешь, как в витрине.

Тоня плакала, уткнувшись носом в холодные отцовские медали, и они постепенно теплели от ее горячих слез.

Все-таки договорились: он пока никуда не пойдет, посмотрит, как будут развиваться события.

— Хорошо, — согласился Сергей Петрович, — я тут у тебя поживу дня два, поглядим.

— Да живи, я только рада, а как же работа?

— Не твоя печаль, — сказал отец. — Мне, как ветерану, положено.

Что ему положено, как ветерану, Тоня так и не поняла. Наплакавшись, она успокоилась, повеселела и побежала в кухню готовить ужин.

— А Светка — это кто? — вдруг спросил из комнаты отец.

— Какая Светка? — Тоня с ложкой в руках удивленно остановилась в дверях.

— Ну, есть у вас какая-нибудь Светка?

— Ну есть.

— Так вот она — кто?

— Она? — Тоня опять вернулась в кухню. Квартира была так мала, что можно было переговариваться и не видя друг друга. — Она лентяйка.

— Ага.

— А зачем тебе Светка? — удивилась Тоня.

— Да мне-то она век мой не нужна, — ответил отец.

— А зачем спрашиваешь?

— В общем, так, — Сергей Петрович вошел в кухню и внимательно посмотрел на дочь. — В обморок не падай. Заявление на вас с Алевтиной написала Светка.