Чтение онлайн

— Как видишь. Рассказывай.

Через час человек в пальто медленно шел по городу.

Придя в номер он сел к столу и задумался. Наконец в голове его сложился план. «Начну», — пробормотал он, выключая свет. Через минуту он вышел. Был вечер.

С календаря смотрело семнадцатое июля.

Случай с кражей портфеля окончательно выбил из колеи Бобрикова. Везде и всюду он подозревал ловушку. Страх нарастал. Он почти переходил в манию преследования. Бобриков осунулся. Движения его стали нервны и порывисты. Он страстно жалел о прошлом и ему хотелось опять сидеть в стеклянной будке кассы, шуршать крыльями ведомостей и говорить: «Распишитесь, копейка за мной».

Но прошлое ушло. Возврата к нему не было.

Бобриков разучился мечтать и только иногда, в редкие минуты успокоенности в сознании билось: «миллион... Париж... женщины...»

Как увидеться с тетей Пашей, увидеться так, чтобы никто не знал, чтобы не было никаких подозрений. На этот вопрос Бобриков не умел ответить.

Если описать ее приметы и спросить где она живет...

Но ведь это рискованно. А вдруг заинтересуются — зачем да почему, сообщат ей и пойдет писать губерния. Если проследить за ней и зайти на дом... Но кто поручится, что дома его не задержат и не отправят в угрозыск...

При слове «угрозыск» Бобриков буквально обливался холодным потом.

Нет, решительно он попал в тупик.

Вечером семнадцатого июля Бобриков сидел дома. Назавтра был выходной день.

Он прикрыл дверь и достал из портфеля записную книжечку Драницина.

Который раз он читал короткие записи и всегда глухая тоска о иной жизни, могучее дыхание какой-то огромной чужой тайны обжигало мозг. Так было и сегодня.

— Можно к вам, — раздалось за дверью, и на пороге, не дождавшись ответа, показался Тихон Петрович.

Бобриков поспешно закрыл книжечку и положил сверху газету.

— Как живете? — спросил Тихон Петрович, усаживаясь возле стола. — А слышали новость? В Москве, говорят, открыли убийство, и представьте себе, что преступник фотограф. Не думаете ли вы, что после такого факта всех фотографов возьмут, так сказать, под особое подозрение? А еще слышал я, — продолжал он, — что едет к нам комитет из трех инженеров, на предмет уничтожения нашего города и построения нового.

И Тихон Петрович начал нести несусветную околесицу. Все в ней сводилось к одному, что теперь-то уж обязательно доберутся, а город сокрушат.

Бобрикову было как-то не по себе. Он прошелся по комнате раз, другой и остановился около постели.

— А, у вас газетка свеженькая, — промолвил Тихон Петрович. И прежде чем Бобриков успел что-либо сообразить, фотограф взял газету.

Лампа льет ровный свет. На черной клеенке стола лежит записная книжечка в коричневой обложке, на корочке отчетливо видны три золотые буквы СВД.

— А-а-а-а, — раздался вопль, — СВД, — и Тихон Петрович почти без чувств повалился набок.

Нервы Бобрикова не выдержали. Итак, все открыто, значит, фотографу все известно.

— Виноват, виноват. Не погубите, Тихон Петрович, во всем покаюсь.

— Итак это вы... адский снаряд... машину эту вы... — лепетал Кусачкин-Сковорода.

— Я-я-я... — в каком-то исступлении твердил Бобриков. — Вяжите меня, судите, я преступник, я-я-я...

Тихон Петрович неожиданно дико взвизгнул и опрометью бросился из комнаты...

Бобриков посмотрел ему вслед и вдруг захохотал.

— Ха-ха-ха-ха!

Все перепуталось в его голове, не было ни записной книжки, ни таинственной машины, ни прошлого; не было его Бобрикова-Дужечкина. Остался богатый человек, миллионер. Его ждали в Париже. Он слышал гул мирового города. На углу танцевала огненная реклама, как в картине «Мулен Руж». Бесшумно неслись авто. Портье отелей услужливо открывали двери. Прекрасные обнаженные женщины протягивали руки.

«Надо же торопиться», — подумал Бобриков. «Надо то-ро-питься», — повторил он. Быстро надел пальто, надвинул кепку и вышел из дома. Зашел на телеграф, спросил бланк и уверенно написал текст:

«Всем, всем, всем. Еду в Париж. Встречайте. Бобриков».

Телеграфистка посмотрела недоумевающе и спросила адрес. Бобриков подумал, величественно бросил на тарелочку два червонца и сказал:

— Адреса не надо.

А Тихон Петрович, сам не свой, бежал в уголовный розыск. Теперь, все открыто. Преступник жил в его квартире. Сам он, Тихон Петрович Кусачкин-Сковорода, скрывал следы, закапывая машину, теперь все было ясно, спасения не было. Оставалось только одно — чистосердечным раскаянием добиться снисхождения. В полубеспамятстве Тихон Петрович добежал до угрозыска и, подняв руки вверх, попросил милиционера немедленно арестовать его. Милиционер ахнул и провел его к дежурному.

На вопрос дежурного, что случилось, Тихон Петрович понес такую чепуху, что дежурный махнул рукой и, позвав милиционера, велел ему отвести фотографа в камеру — пусть де он до послезавтрашнего дня (следующий день был выходной) отсидится и протрезвеет.

А через час на станции железной дороги приключился невероятный случай. К окошечку кассы подошел небольшого роста щуплый человек. Положив на стойку толстую пачку денег, он сказал:

— Дайте билет до Парижа в пульмановском вагоне.

Кассир выпучил глаза и трижды переспросил.

Приезжий, явно нервничая, подтвердил свои требования.

Кассир объяснил, что до такого места билеты не продаются и даже неизвестно в каком направлении нужно садиться.

Незнакомец начал кричать, топал ногами, требовал начальника станции. Собралась толпа, подошел милиционер, наконец догадались, что перед ними душевнобольной. Случайно оказавшийся врач мягко взял Бобрикова (это был он) за руку и сказал: — Едемте в Париж вместе, я давно собираюсь туда.

— Едемте, — обрадовался Бобриков, — но как? Билетов же не дают.

— Да на извозчике, — промолвил врач.

— Верно ведь, — радостно хлопнул себя Бобриков по лбу. — И как это я не догадался.

Подъехал извозчик, больного усадили. Бобриков ехал, раскачиваясь из стороны в сторону, и пел во весь голос:

Живу теперь в Париже — Красивый и бесстыжий, Ласкаю женщин рыжих...

Его везли в сумасшедший дом.

Так закончились испытания Бобрикова.

В этот же вечер человек в пальто постучался в двери квартиры фотографа.

— Кто здесь, — послышался расстроенный голос Агафьи Ефимовны.

— Скажите, товарищ Дужечкин здесь живет?

— Жил, — убито произнесла Агафья Ефимовна. — Жил и нет его.

— Умер он что ли?— спросил человек.

— Хуже, скрылся в неизвестном направлении.

Агафья Ефимовна всхлипнула и закрыла дверь.

— А муж ваш, он, может быть, что-нибудь знает?— опросил незнакомец.

— И он скрылся, — проохала Агафья Ефимовна. — Совсем я одинокая женщина.

Звякнул крючок. Человек пожал плечами и пошел восвояси.