Чтение онлайн

Прознав о моей поездке в Лондон, стали говорить, будто я перевожу за границу сундуки, до краев набитые ужасными брошюрами, направленными против королевы. Будто я прежде распространила их по всей Англии, а уж затем — во Франции. Говорили, что я вместе с этой де Ламотт [119] замешана в скандале. Вот это выдумка!

Де Ламотт продолжала вершить свои зловредные дела и привезла оскорбительный манифест против королевы в сообщничестве с одной модисткой — мерзавкой, которая путешествовала под именем графини д’Ансельм. Генриетта Сандо проживала в Париже на улице Одриетт, где держала бутик «Придворный вкус». Ее проказы в английском стиле были вовсе не во вкусе двора, полиция то и дело арестовывала ее.

Я не знаю, беспокоило ли это Мадам. Может, до нее и вовсе не доходили свежие слухи. Со мной она никогда об этом не говорила. Ее голова была занята исключительно борьбой с мотовством, что, как я думаю, не слишком ее радовало. Она выглядела мрачнее тучи; вид у нее был отрешенный и печальный, как у монахини.

Летом, точнее, в июне или июле, только и разговоров было что об одном из ее визитов на улицу Инвалидов. Королева была одета необыкновенно скромно. Поскольку она появилась в сопровождении мадам Ройаль [120] и мадам Элизабет, одетых в пышные праздничные костюмы, контраст был ошеломляющим.

Перед лицом такой вопиющей простоты Версаль вновь заговорил о моей смерти! Будь они чуть менее порочны и глупы, они бы знали, что, даже несмотря на отсутствие королевских заказов, крах моему бутику еще не грозит. Я продавала туалеты для стольких коронованных особ! Шапочки, соломенные шляпки, кофты, казакины — я продавала их за пределы государства. Италия, Испания, Швеция, Сицилия, Россия и, кроме того, сам Версаль еще давал балы! Мое ателье производило множество туалетов, так что ситуация была вовсе не безнадежна. Мне было что отложить для маленького Филиппа и на свадьбы племянниц. Годы летели, дети подрастали…

Мальчики работали со мной и помогали вести документы, а девочки мечтали только о том, как поскорее выскочить замуж. Старшая, Катрин, решила выйти за Пьера Ибера, торговца суконными товарами, поставщика королевы, владельца влиятельного дома в Пале-Рояль. Вторая племянница, Луиза, остановила свой выбор на Жане Матурине Шассеро [121] . Его земли включали в себя и замок — скромный — между Бри и Шампань, недалеко от Сезанн. Красивое местечко, красивая усадьба, которую нужно было заслужить. Шассеро согласился на этот брак на определенных условиях — финансовых, конечно же. Тем более что он был уверен, что я сказочно богата. В конце концов, земля, титул, замок и улыбка моей Луизы стоили нескольких обещаний.

Как все это было давно…

Племянницы в отличие от племянников удачно вышли замуж. Я имею в виду, что свадебные церемонии были пышные и что они вошли в достойные семьи. А что касается остального, если и было временами неспокойно в Сезанн или на улице торговца сукном, то я никогда этого не видела и мне об этом ничего не было известно.

Множество гостей торопилось на улицу дю Бор де Ло поздравить молодоженов. Друзья, придворные, крупные купцы, Ленорманы, Леру, Делассаль, Лемуан, верховная буржуазия, даже мадам графиня д’Оссюн, мадам де Ламбаль… Еще там была моя первая хозяйка с Исааком, ее мужем. Мы пригласили также гостей из Аббевиля, из всей Пикардии. Барон и баронесса Дюплу, Делатр, Флемикур, Далье, Преконт…

Мама и сестры, которые уехали слишком рано, были очень горды. Я тоже была горда, даже несмотря на то, что грусть, как это часто со мной случается, грызла меня изнутри. Ее развеять было под силам одному Эону. Не знаю почему, но я нигде не чувствовала себя столь одиноко, как в самом центре приятного во всех отношениях общества. Шарль, видя на моем лице во время обедов или ужинов натянутую улыбку, говорил, что так проявляется моя склонность к нелюдимости. Он ненавидел ее.

Я вижу моих девочек в прекрасных свадебных туалетах…

Катрин выбрала светлую шляпку, украшенную белыми перьями и флердоранжем. Ее голубое шелковое платье с небольшим декольте было украшено газом и свежими цветами.

Прическа Луизы была убрана флердоранжем и лентами, она будто плыла в облаках кружев и шелкового муслина. Ее платье было белым, как платье королевы.

Я радостно улыбалась, я была счастлива видеть, как хорошо дети устраивают свою молодую жизнь. Эпиней наполняла музыка и радость. Филипп рос и мужал. Я смотрела, как увлеченно он играет с собаками на аллеях сада. Мысли уносили меня далеко, к моему Николаю, и я говорила себе, что все будет хорошо.

Восемнадцать градусов ниже нуля — 1789 год начался и завершился одинаково плохо. Жестокая стужа завладела страной, и Сена скрылась под толстым слоем льда. Однажды, проходя мимо рынка недалеко от набережной, мы с Колин услышали жуткий звук. Это была сломанная мельница. Зима беспощадно уничтожала лес, корабли, мельницы и несчастных людей. Отель-Дье и церковные приходы были до отказа заполнены бедняками. В «Ангелы» стекалось столько людей, как никогда до этого.

Я помню скользящие вечерами по улицам сани, в которых сидели завернутые в шубы люди, напоминающие меховые шары. Элегантные, укутанные до ушей. Театры продолжали работать, всем по-прежнему хотелось зрелищ. И их желания исполнялись…

И в «Великий Могол» все еще заходили клиенты. Я знала о препятствиях со стороны правительства, но думала, что все устроится. Ох уж эта моя безграничная вера в добро!

Герцогиня де Крой заказала у меня платье для торжественных случаев. Оно было все в кружевах; мои девочки днем и ночью работали иглой, а я бегала за поставщиками. Все, казалось, было как прежде. Однако война приближалась. Или она уже началась? События развивались стремительно, но нельзя было предвидеть, насколько все серьезно. Жизнь шла своим чередом: днем мы украшали головы знатных людей королевства, а по ночам спокойно спали.

Но мало-помалу все начало меняться.

В начале января письмо графини Разумовской немного приоткрыло мне глаза. «Ужасные вещи, которые творятся в Париже, заставили меня покинуть вашу страну», — писала она, и меня это поразило. «Но я надеюсь, что мне удастся немедленно вернуться». Она укрылась в Женеве и, видимо, не спешила возвращаться. Отголоски с улицы, письма из Швеции и из других стран, было много сигналов тревоги, это правда. Но как осмыслить немыслимое?

В перерывах между играми прекрасный цветок королевства развлекался, смеялся, наслаждался жизнью, будто ничто никогда не состарит его. Что касается нас, остальных, мы видели, что времена настали неспокойные, но это было не впервые. Итак, мы с головой погружались в работу и старались для наших клиенток, которые не прекращали давать балы. Они беспокоились исключительно о нарядах, туалеты представляли собой единственную проблему в их жизни, а мы по мере сил старались решить ее. Все только и думали, что о празднике маркизы де Мену.

— Мадам Бертен, — спросила графиня де Лааге, — не выгляжу ли я, вся в черном и без украшений, неприметной на фоне этих дам в алмазных колье и гирляндах из свежих цветов? Ведь у меня всего лишь жемчужная повязка, одно большое белое перо и колье из черного бархата?

В мае я предложила королеве фиолетовое платье, белую юбку, усыпанную золотистыми блестками, которую она носила с повязкой из алмазов, и украшенную пером цапли. Подкрашенная и нарядно одетая, она все еще была красива. И только памфлеты отравляли ей жизнь. В них ее называли монстром женского пола, обжорой Трианона, королевой-преступницей… Ее любовь к моде? — шипели они. Это «свидетельство ее порочности». Ее кокетство? «Наиболее явная форма ее извращенности». Безумные траты — свидетельство ее «сексуальных расстройств». Они проклинали ее за постоянные долги, за «ненасытную» тягу к нарядам, экстравагантность декольте и причесок.