Чтение онлайн

Подошло время наблюдения, и я поспешил к своему секстану. Вернувшись позднее к полынье, чтобы наблюдать, как дышит море, я обнаружил, что крики прекратились. Тонкие пласты льда сцементировались. Но, глядя на открытую поверхность воды по соседству, я все же изучил манеру образования и ломки полярного льда.

Эта тонкая пленка льда, способная издавать крики ребенка, несет в себе заряд самой неодолимой силы в мире. Она образует зародыш настоящего полярного пака, этой обширной подвижной корки льда на поверхности земного шара, которая раздавливает корабли, перемалывает скалы, опрокидывает в море горы. Все начинается с сотворения обыкновенного микроскопически малого кристалла, затем последовательно образующиеся кристаллы благодаря своему сродству объединяются, чтобы создать ледяной блин. [140] Эти блины, подчиняясь тем же самым законам сцепления, сближаются и соединяются. Получается тонкий пласт первичного морского льда. Он либо сохраняется, чтобы затем создать большое поле, либо расползается по поверхности от одного блина к другому и от поля к полю, словно мостом соединяя или латая дыры в огромных движущихся массах льда, покрывающего середину Полярного бассейна.

Действие другого закона природы мы увидели в совершенно незначительном явлении. Растягивая вещи для просушки (они хорошо высыхают под солнцем и на ветру даже при очень низких температурах), мы не заметили, как два брезентовых полотнища — белый чехол для нарт и почерневший кусок, в который мы заворачивали лодочные принадлежности, — сорвало ветром и бросило на торос. Когда мы сняли с тороса эти полотнища, то обнаружили, что в том месте, где лежал темный брезент, который покоился там под прямым углом к солнечным лучам, снег подтаял, а затем смерзся снова. Под белым брезентом снег не изменился. Температура была -41°. Нам было холодно, однако черный брезент, поглотив достаточное количество тепла, растопил под собой снег. Этот небольшой урок физики заинтересовал меня, и на обратном пути мы проделали много подобных экспериментов. Во время длительных утомительных переходов я задавал самому себе такие вопросы: отчего снег белый? отчего небо голубое? почему черная поверхность съедает снег, а белая — нет?

Постепенно в нашей монотонной жизни на эти вопросы нашлись удовлетворительные ответы. Таким образом, в поисках абстрактных знаний я невольно исследовал законы радиации. Так, постепенно, мне стали понятны некоторые проблемы животной жизни и, по-видимому, прояснились некоторые удивительные откровения природы. В чем секрет расцветки меха арктических животных? Я обнаружил, что мех животных и перья птиц были окрашены в соответствии с их нуждами для абсорбции внешнего и сохранения внутреннего тепла. Факты, указанные здесь, будут рассмотрены далее, когда мы будем иметь дело вплотную с животными, приспособленными для жизни на снегу.

Одно из впечатлений, которое я вынес из этого ночного похода, состояло в том, что солнце казалось низким, висящим гораздо ниже, чем в полдень, что на самом деле не соответствовало действительности, так как замеры высоты показывали, что оно (солнце) находится на 9 выше. Возможно, такое восприятие наблюдалось в силу привычки. Дело в том, что во время переходов на север мы отмечали значительную относительную разницу в высотах ночного и дневного солнца. Несмотря на то что эта разница теперь исчезла, мозг временами отказывался воспринимать такую значительную перемену. [141]

Во время пребывания на полюсе я был поражен необычным равенством температур [142] атмосферного воздуха в течение всех 24 часов, а также странной монотонностью окраски и освещенности моря и неба. Я стал наблюдать это явление уже на подходах к центру полярной области. Странная равномерность цвета и освещенности, влажности и температуры воздуха проявлялась в районе вокруг полюса в радиусе примерно сто миль. Это было отмечено дважды — при приближении к полюсу и при уходе из этой области.

По мере того как мы приближались к полюсу, а ночное солнце i постепенно поднималось над горизонтом, последовало всевозрастающее уравнивание ночных и дневных температур воздуха. В 300 милях от полюса ночью термометр указывал температуру на 10–20° ниже, чем днем. Вызывающая озноб полночь представляла собой сильный контраст словно горящему, сверкающему полудню. На полюсе температура практически не колебалась, она оставалась неизменной в течение всех 24 часов.

То же самое относится и к давлению. Там, на юге, отмечалась разница в дневных и ночных показаниях. Здесь же, хотя активность ветра в ночные часы была выше, стрелка барометра была более устойчива, [143] чем в какое-либо иное время в течение моего путешествия.

На полюсе не отмечалось тенденции к перемене силы и направления воздушных потоков утром и вечером, как это наблюдалось южнее. Однако когда сильный ветер подметал пак, явление приполярного «уравнивания» уступало место радикальной перемене — появлению периодов с высокими и низкими температурами. Однако эти периоды не были приурочены к дневным или ночным часам. По-видимому, ветры доносили до нас, так сказать, субполярное «неравенство» атмосферных вариаций температуры и давления. Множество факторов, имеющих отношение к этой проблеме, были изучены позже. Соответственно я узнал также, что сильные ветры часто вторгаются в район полюса и нарушают атмосферное равновесие; все это я привожу здесь потому, что в свое время это произвело на меня сильное впечатление.

Смешение красок в небе вокруг полюса очень заметно. Там при появлении облачных эффектов отсутствовали контрасты, столь ярко выраженные южнее.

Распределение красок характерно для всей арктической зоны. Свет, источаемый низким солнцем, отражается от поверхности льда с неописуемо ярким сиянием. С миллионов ледяных склонов-плоскостей, с миллиардов отражающих крошечных поверхностей (каждая из которых зеркало, одно больше, другое меньше крупицы алмазной пыли) этот свет горящими волнами посылается обратно в небо в различных направлениях. Как будто жидкий свет льется с небес в каждую крошечную впадину этой, словно выложенной драгоценностями страны чудес. В какой-то определенный отрезок времени доминирует только один цвет. Небо, лед и воздух подергиваются то розовым, то оранжевым, то каким-то желтым, то голубым оттенком, и по мере того, как мы продвигались все дальше на север, чаще всего доминировал пурпур. Южнее мы наблюдали цветовые эффекты, гораздо более впечатляющие, чем в районе полюса. Там восходящее или заходящее солнце при огромном количестве перемен в поляризованном воздухе, проходя сквозь слои атмосферы с различной глубиной и различной плотностью, вызывает калейдоскопические эффекты. [144]

На полюсе наблюдались возмущения на солнце, однако благодаря слабому смещению солнечного диска к горизонту преобладают тона, близкие к пурпуру. Поначалу мое воображение рисовало глазам более яркие чудеса, чем в действительности, но со временем, по мере того, как самоутверждались насущные потребности моего собственного тела, я начал воспринимать окружающее более реально.

Приведенная здесь серия наблюдений, проделанных через каждые шесть часов, начиная с полудня 21 апреля до полуночи 22 апреля 1908 г., установила наше местоположение с достаточной точностью.

Конечно, цифры не дают точной позиции при нормальном спиралеобразном восхождении солнца, которое составляет примерно пятьдесят секунд в час, или пять минут за каждые шесть часов. Неизвестная величина поправки на рефракцию и дрейф льда вообще не допускают высокой точности наблюдений. [145] Поэтому эти цифры представлены здесь не с целью доказательства абсолютной точности (наша позиция — укол булавочной головки на карте), а чтобы удостовериться, что мы приблизительно достигли того места, где солнце в течение всех 24 часов в сутки кружит в небе по линии, параллельной горизонту.

При использовании секстана, искусственного горизонта, карманного хронометра, обычных инструментов и методов, применяемых исследователями, наше местоположение было определено со скрупулезной точностью, какую только можно проявить во избежание возможных погрешностей. Ценность подобных обсерваций в качестве доказательства достижения полюса, однако, остается уязвимой для таких толкований, какие только может предъявить будущее. Это справедливо по отношению не только ко мне, но и к любому исследователю, который основывает свои заявления на подобных расчетах.