Чтение онлайн

– - Пошлите за муллой!
– - кричали голоса.

– - Где мулла?
– - спрашивали другие.

Кто пожимал плечами, кто улыбался. Перепуганный хатип не мог добиться ответа. Ни дочери его, ни ее туфель не было дома, и никто не знал, куда они вышли. Старик наконец понял все и, ударив себя кулаком по голове, побежал на встречу мулле, который величественно приближался, окруженный толпою любопытных.

– - Досточтимый хатип!
– - строго сказал мулла, запахиваясь в желтый с пестрыми разводами халат.
– -Досточтимый хатип, ты, конечно, не захочешь, чтобы дочь твоя была обезглавлена. Ты, как добрый мусульманин, --халат муллы несколько распахнулся, -- зная закон наш, обязан согласиться на ее замужество. Сегодня дочь твою, Айше, застали в этом доме с сыном хаджибейского кадия. Тут мулла значительно остановился. Чело его и халат наморщились складками. О, позор! О своеволие дочерей джайнема! Пророк приготовил страшное жилище своевольным! Но если ты, досточтимый хатип, заплатишь мне за никьяг1 пятьдесят меджидие: сорок мне и десять муэдзину, то, согласно шариату, дочь твоя и греховный сын кадия могут немедленно сочетаться браком.
– - Полы халата муллы торжественно соединились, и лицо просияло.

Замок был тотчас же снят с двери, и хатип увидел в темном уголке сакли свою блудную дочь, сидевшую рядом с ее похитителем. Она поспешила громко заплакать. Прослезился и хатип. Махнув рукою, он степенно пошел домой, призывая в душе целую тучу проклятий на буйную голову Айваза и его приспешников. А мурза, согласно обещанию, ровно через месяц поздравил его с благополучным бракосочетанием дочери. Впрочем, поздравить было с чем -- это понимал даже хатип, хотя он и не был особенно ученым человеком, мудрым, как толкователь Корана.

Много шутливых песенок о подобных подвигах Айваза мог бы сложить народный шаир, прославив его наравне с легендарным бахчисарайским купцом Сеид-Асаном, этим

мужем сорока жен, но счет своим подвигам утратил и сам молодой мурза. Он перепутал даже имена красавиц: Гуллизар звал Фатимою, Фатиму -- Айешею, Зейнеп -- Эминою.

Теперь сердце его наполнял иной образ -- с глазами полными огня, с тонкими раздувающимися ноздрями, с распущенными по ветру прядями волос. Но это были не Гуллизар, не Шерфе, не Фатима... Прекрасный образ обладал хвостом, копытами и был вороной масти. Айваз грезил о чистокровной лошади, которой не мог бы обогнать ни один иноходец. Она должна была заменить ему захромавшего любимца-коня.

Такая лошадь не только стоит дорого, но ее нужно еще найти. Коневодство в Крыму падало с каждым годом, широкие пастбища степей засевались пшеницей и кукурузой, табуны переводились, и хороший конь становился редкостью, которую можно было достать только у какого-нибудь любителя--мурзы, или степного помещика. Цыгане-лошадники, курбеты, хотя они знают всех чужих лошадей полуострова, как своих собственных, запросили бы слишком дорого за привоз такого коня-иноходца; обращаться к ним было бы не по карману, да и рискованно -- как раз краденую лошадь сбудут! На ярмарке в Коховке и за деньги не достанешь. Нужно было ехать на поиски самому.

Айваз приказал оседлать одного из своих разъезжих коньков, и на заре выехал из дому, на первый раз думая объехать деревни Стиля, Узен-Баш, Кокоз, Корилез и другие -- вплоть до Бахчисарая. Вся дворня высыпала проводить его за ворота крепостной стены, и длинногривый конек, часто перебирая ногами и слегка покачиваясь, мелким аяном помчал Айваза под гору, мимо старой мечети, такой же мшистой и разрушенной, как и древняя крепость.

***

Своенравно извиваясь и прыгая через каменья, бежит быстрая маленькая речка по зеленой долине. Там далеко в горных ущельях, одетых сизым туманом, незаметно выбиваясь из под серой скалы, бьет студеный ключ, который, все разрастаясь и падая водопадами, скоро превращается в целый поток и поит своею чистою водою сады и долины. Не так ли рожденная мимолетной думой слеза, накипая в сердце странствующего певца, вырывается на волю могучей песней, плачет тысячами звуков и рыданий и, уносясь в беспредельный мир, вызывает к жизни и будит в душе человеческой много дремавших там чувств и желаний. Пышными цветами распускаются они, орошенные певучим потоком и, плодотворные, сами дают жизнь другим чувствам, другим образам и ярким мечтаниям...

Красный кизил, груши и сливы теснились с всех сторон к маленькой горной речке. Воду ее отводили канавками и деревянными желобами, арыками, для поливки сотен садов. Из-за драгоценной влаги, редкой в этом знойном крае, при неустановившихся понятиях о собственности и праве, часто возникали между соседями кровавые ссоры и распри. Здесь, в цветущей на вид пустыне, капля воды иногда оплачивалась каплей крови, и не мудрено: речка давала жизнь и богатство целым семьям татар. Она была источником довольства и благосостояния. К ней в жаркий день сходились с кувшинами на плечах красавицы из аулов, к ней склонялись зеленеющие и покрытые белым цветом черешни и яблони. Темные карагачи, как на страже, стояли у ее берегов, подпирая своими крепкими стволами бесконечные плетни садов, тянувшихся по обеим сторонам каменистого русла. Целые деревни с их белыми саклями и стройными минаретами, с их суетой, шумом и говором, с радостями и печалями, торговлей, земледелием и религией, со всею своей сложной и неумирающей жизнью, вырастали по течению речки также, как цветы и деревья, напоенные ее чистой ключевой влагой... Огибая деревню, речка снова пропадала в садах и кустарниках, терялась в гранитных обломках скал и навалившихся каменьях. Иногда в зелени дикого граба и терновника попадалась низкая мельница, прислоненная к огромным мшистым утесам. Шумно пенилась здесь быстрая горная речка, задержанная в своем неустанном беге, с гневом бросалась на тяжелые жернова и колеса и бешено крутила их, разбиваясь на тысячи брызг... а старик-татарин, в красной феске, мирно сидел на пороге и чинил сломанную трубку.

Тут же, вдоль речки, вилась дорога, местами перебегая с берега на берег, и конь Айваза, подымая серебристые искры и всплески воды, часто переходил в брод.

– - Далеко ли до Кокоза?
– - спрашивал Айваз встречных мальчуганов, гнавших пару коней с пастьбы или сонно покачивавшихся на тряской мажаре.

Вот вдали показалась деревня. Белые домики прятались за плетнем садов, и стрела минарета высоко поднималась над деревьями -- обычный вид, обычная картина. Айваз подъехал к навесу кофейни, где, поджав ноги, кучкой сидели старики и уланы.

– - Селям алейкюм! Как проехать к Али-Бею?

– - Алейкюм селям!
– - Татары медленно поднимались с мест и с любопытством подходили к приезжему.

– - Тебе, мурзам, самого бея нужно? Я провожу!
– - вызвался охочий улан и, засучив шаровары, зашлепал босыми ногами через речку, ведя под уздцы лошадь Айваза.
– - Правей, сюда в улицу, мурзам.

С обеих сторон потянулись домики с плоскими кровлями. Собаки лежали на порогах и под воротами и не лаяли на проезжего. Было жарко. Женщины и ребятишки выглядывали иногда из окон и калиток.

За поворотом улицы Айваз увидел небольшой фонтан из серого гранита, выступавший в каменной стене над улицей. Узкая струйка воды с рокотом бежала в его неглубокий бассейн, и голубые письмена на татарском и русском языке велеречиво вещали проезжему: "Сей фонтан воздвигнут для общего пользования благодетельным князем и орденов кавалером Али-Беем Балатуковым, не пожалевшим трудов и издержек в заботе о пользе и нуждах общественных. Берите и пейте воду сего фонтана в жаркий день и помните о щедрой руке, всем благодетельствующей, по примеру Аллаха и пророка его Мухаммеда".

Надпись была не менее красно и торжественно составлена, чем начертания на древних фонтанах Бахчисарая, построенных крымскими ханами, хоть этот фонтан много уступал в красоте и объеме памятникам ханской благотворительности. Рядом с фонтаном стоял и небольшой домик бея Балатукова: очевидно было, что бассейн построен князем главным образом для собственного потребления, и только не возбранялось черпать из него воду посторонним путникам и односельчанам. Благотворительность и своя польза, честолюбие и домашние потребности были мудро соединены вместе и служили выгоде благодетельного бея. Из одного и того же фонтана он удовлетворял жажду славы и популярности и обыкновенную жажду простого смертного человека после сытного обеда с рисом и жирной бараниной. Тут же поили его овец и лошадей.

Подобно фонтану, и домик князя отличался некоторыми своеобразными особенностями. Это была обыкновенная татарская сакля с глиняными стенами, но переделанная на европейский лад. Вместо плоской кровли высилась черепичная крыша с трубою, и окна закрывались зелеными ставнями. В домике имелось также сходство с бахчисарайским дворцом. Пестрые букеты и деревья, нарисованные желтой, голубой и красной краской, виднелись на стенах и крылечках. Арабско-европейский стиль всей постройки говорил о просвещенном вкусе князя и о его стремлении к блеску к роскоши. Правда, близлежащие хозяйственные строения говорили также о захудалости старого князя, о том, что придворный штат его не мог быть достаточно обширен, что финансы и земельные владения его находились не на прежней высоте, но все же род его был древним, и он считал себя одной из жемчужин в нити Чингиз-Ханского поколения. Сообразно этому генеалогическому предположение, он старался поддержать и внешность своего двора, дома и общественного положения. Noblesse oblige. Впрочем, как мы увидим ниже, честолюбие князя теперь вполне удовлетворялось случайным знакомством с местным губернатором, "пашою" хотя и не ханской крови, но с высоким и влиятельным постом, который он занимал в бывшем крымском ханстве.