Чтение онлайн

Тед стоял на кухне и смотрел на разбитые красные костяшки братова кулака и понимал: это было ещё одно долгое вечернее дежурство в роли «правильного парня». Он никогда не осмеливался открыть рот рядом с братом, но откуда-то изнутри вырвалось:

— Ты не плохой человек.

Глаза брата сузились.

— Чего ты сказал?

Тед ссутулился и неуверенно уставился в пол:

— Я говорю — ты не плохой человек. Просто выбираешь плохих друзей. Людей хуже себя — потому что думаешь, что большего не заслуживаешь. Надо выбирать тех, кто лучше тебя.

Брат качнулся, растерянный.

— Не всем так везёт с друзьями, как тебе.

Тед так опешил, что случайно встретился с ним взглядом — и всю жизнь это было верным способом получить по лицу, но на этот раз ничего не случилось.

— Я… я даже не знал, что ты знаешь о моих друзьях, — тихо проговорил он.

Брат усмехнулся.

— Ты думал, я не замечаю, как ты и три этих маленьких гиены приходите через вечер опустошать мамин холодильник?

Тед снова опустил взгляд.

— Ты прав. Мне повезло.

Брат покачал головой и буркнул:

— Нет. Это им повезло.

И ушёл в гостиную, сел к пианино и пил пиво. Тед стоял, потрясённый. Он оперся о холодильник и нечаянно сбил прикреплённую к нему записку — иначе, может, так и не увидел бы её. Короткая записка от мамы: ушла к подруге. Еда в морозилке. Когда вернётся — не сказала. И вернётся ли вообще.

После похорон мама не произнесла ни слова. Весь дом был как гроб.

Тед подумал немного, потом открыл морозилку и выгреб все льдинки, что нашёл. Наполнил две тарелки — одну для пива, одну для братова кулака — и понёс в гостиную, поставил на пианино. Брат поднял глаза, будто не сразу узнал Теда, будто они были маленькими детьми, игравшими во взрослых, и вдруг заигрались слишком всерьёз. Тед повернулся уйти вниз, в подвал — как обычно, — и поэтому тихий голос брата застал его врасплох:

— Хочешь пива?

Теду совсем не хотелось, но он кивнул. Когда он взял банку, брат задержал её чуть дольше, чем нужно. Держать пиво одновременно — это, пожалуй, было ближе всего к объятию, которого они когда-либо касались.

Тед сел рядом с ним за пианино. Не слишком близко.

— Тебе нравится твоя работа? — спросил он неловко — так отчаянно хотелось узнать хоть что-то о брате, но он не знал, с чего начать.

— В порту? Никому, чёрт возьми, не нравится работать в порту, — усмехнулся брат, но, увидев, как грустно стало лицо Теда, добавил: — Это работа, Тед. Для таких, как мы, вся работа дерьмо. Но на мою зарплату и мамину мы, наверное, дом удержим…

Он говорил так, будто это само собой разумелось — что это его долг тоже, а не только её. Тед смотрел на пианино несколько минут и наконец набрался смелости спросить:

— Можешь… сыграть что-нибудь?

Пальцы брата коснулись клавиш.

— Мама спит. Разбудим.

— Её нет дома, на холодильнике была записка, — сказал Тед.

Брат попытался скрыть удивление — и, может, даже разочарование. Не от того, что ей так легко удалось уйти от него, а от того, что она ушла, оставив Теда. Вот в чём беспощадная тяжесть родительства: ты должен уметь принимать её как само собой разумеющееся. Как еду в морозилке. Как балласт в лодке.

— Что… что ты хочешь услышать? — спросил брат тихо.

— Что-нибудь из того, что играл папа, — попросил Тед.

И брат заиграл. Тед старался скрыть зависть. Он и сам хотел бы уметь играть — но кто бы его учил? К тому времени, как он подрос достаточно, чтобы сидеть за пианино, отец уже был болен.

— Он всегда играл это маме, когда она на него злилась, — пробормотал брат, губы у него заплетались от алкоголя, но пальцы двигались на удивление уверенно.

Это была грустная песня. Брат пел хрипло: «Каждый день — маленькая вечность. Знал бы я, как много мир может предложить, — просил бы меньше».

Когда он закончил, то тихо сказал:

— Когда он играл это, мама всегда его прощала. Приходила и садилась к нему на колени. Они никогда не говорили друг другу «я люблю тебя». Они говорили «но, но, но».

— Что? — улыбнулся Тед — осторожно, как будто боялся спугнуть невероятное волшебство того, что брат вдруг стал ему что-то рассказывать.

— Мама не очень-то умеет выражать чувства, — улыбнулся брат.

— Да ну, — сказал Тед с деланым удивлением.

Брат засмеялся, и это было чудесно.

— Однажды они были в машине, и мама разозлилась, потому что папа ворчал на её вождение. Она велела ему заткнуться. Потом закурила и едва не съехала с дороги, и ему пришлось перехватить руль, и это разозлило её ещё больше. И тогда папа так взбесился, что выпалил: «Да ради бога, я ЛЮБЛЮ тебя, но…»

Он замолчал. Тед прошептал изумлённо:

— Ты откуда всё это знаешь?

— Папа рассказывал. До того, как заболел. Он много говорил. Жаль, что ты этого не помнишь. Хотя, может, и хорошо. Чёрт, может, я даже немного завидую, что ты… не помнишь.

Тед отхлебнул пива и тронул клавишу, не решаясь нажать.

— Это что — первый раз, когда папа сказал маме, что любит её?

Брат кашлянул.

— Он говорил мне, что это, наверное, был первый раз в её жизни, когда кто-нибудь вообще ей это говорил. Она даже ничего не ответила. Это было слишком. Но той ночью, когда они легли спать, она шепнула: «Но, но, но». И после этого они больше никогда не говорили «я люблю тебя».

— Но, но, но, — медленно прошептал Тед в своё пиво.

— Но, но, но, — повторил брат в своё.

Акцент из их прежней страны у брата был сильнее — особенно когда он был пьян, — а у Теда почти пропал. Медленно, медленно их наследство стиралось.

— Больно? — спросил Тед, глядя на разбитые костяшки брата, отмокавшие в тарелке со льдом.

Брат покачал головой.

— Мы не начинали. Какие-то придурки прицепились к Быку. Мы просто защищались. Я… я больше не ищу драк.

Он произнёс это так, будто ему важно было, чтобы младший брат это знал.

— Сыграй ещё раз, — попросил Тед.

И брат сыграл. Когда закончил, спросил:

— Ты замечал, что одна из ступенек в подвале выше остальных? Папа спотыкался о неё КАЖДЫЙ раз, как шёл вверх или вниз. Мама сходила с ума, потому что он никогда не смотрел под ноги. Иногда она специально оставляла что-нибудь на полу — коробки, вилки, маленькие вёдра с водой, что угодно, — лишь бы проверить, налетит ли он. И он налетал на КАЖДОЕ, без исключения! Мама говорила, он мог бы пройти через минное поле невредимым, потому что никогда не поднимал ноги. Она называла его «Червяком». Так что когда он задерживался на работе и возвращался поздно, он нарочно наступал на каждую скрипучую половицу в прихожей — чтобы она знала, что он дома.