Чтение онлайн

— Илюш, — прохныкала жалобно.

— Тш-ш, не плачь, — он слепо провёл ладонью по мокрому от слёз лицу, а сам и не подумал поднять взгляд. Возможно, чтобы я не увидела, насколько тяжело ему даётся этот спокойный тон. — Я с самого начала знал, что ты не для меня. Помнишь, ещё тогда в баре у твоей подруги сказал? Ты чище меня и намного лучше. И по-хорошему мне ещё тогда следовало отступиться. Только кто ж мимо такой лакомой красоты пройдёт?

Вновь молчание. Мне не выговорить ни слова. Потом он спросил:

— Знаешь, какая мысль грела меня всю поездку?

— Нет, — выдавила всхлип пополам с измученным стоном.

— Что мы изредка будем видеться. На всяких там семейных праздниках и прочее. Заранее знай, что я не пропущу ни одного.

Господи боже. Меня швырнуло в бурлящее жерло вулкана и всю обварило с головы до ног. Те таблетки, которые двое суток кряду кромсали мои внутренности, показались цветочками рядом с этим ощущением. Меня же режут наживую и обещают увечить до конца жизни. Мы будем видеться, но больше не будем вместе. Да как так-то, вашу матушку? Я не вынесу.

Илья резко сел, поднял меня за руки и сгрёб в объятия.

— Всё, Сонь, всё, прекращай. Идея замутить семью на троих была тупой. Мы даже родителям твоим ничего не сумели рассказать.

Я слушала. Цеплялась за него изо всех сил, поливала горючими слезами грудь и уже не хотела ни детей, ни загородный дом, ни свинарник со стойлом. Не такой ценой.

— А дети, Сонь? Мы же не в Европе, где толерантность зашкаливает за разумные пределы. Как бы ты объясняла рисунки в детском саду? Это папа, это тоже папа, это мамочка и я?

Он пытался шутить, но выходило отвратно.

— А на собрания в школу ходили бы по очереди, да? — продолжал допытываться, и меня колючей проволокой обматывало от этой вдумчивости.

Не знаю я, не знаю, как вписать наши сложности в окружность жизни.

— Так что всё правильно, тигра. Пора заканчивать. Ты... Нет, вы с Ромычем переросли формат на троих, а я не скумекал вовремя за вами подтянуться.

Он замолчал и продолжил гладить мои волосы, успокаивая, утешая — словом, всё то, чего я отчаянно ждала от него все два года. Илья вдруг вспомнил, что полюбился мне вовсе не садист, а этот вот умный, красивый и уравновешенный мужчина. И это сводило с ума. Я металась между своими чувствами и обещанием, данным Ромке. Между любовью к одному и ещё более концентрированной любовью к другому. Мой персональный ад.

— Кстати, как тебе его свадебный подарок? — решил добить лежачего Илья.

— Ты знал о нём?

— Тигра, ну конечно, знал, — чмокнул в макушку. — У Ромыча тёплая водица сроду не держалась в энном месте. Свозил похвастаться на следующий день после покупки участка. Так тебе понравилось?

Я не ответила, въелась пальцами в его плечи и затряслась в новом приступе.

— Экая ты рёва, — беззлобно пожурил и пополз на коленях вместе со мной к изголовью. Развалился, устроил мою голову на своих бёдрах и склонился. — Заканчивай душу мне рвать. Я же не на фронт ухожу. Так, отсижусь в сторонке. Может, чего переосмыслю. А ты мне назло будешь счастлива, усекла?

— Не хочу назло, — проблеяла вполголоса.

— Тогда на радость. Знала бы ты, Сонь, какой радостью были для меня эти два года. Ты идеальная и отношения с тобой были такими же.

Заткните мне уши к чертям! Не желаю ничего слышать. Атрофируйте чувства! Заберите боль! Я хочу перетечь в состояние векового дуба. Снаружи ураган, а у меня настолько мощный ствол и вековые корни, что бояться нечего. Ненастье сменится солнышком, все вокруг будут улыбаться и ликовать. И я в том числе.

— Пойдём чайку попьём? Жрать дико хочется. Я с двух ночи на ногах, в девять утра приехал, спать сразу завалился и ни росинки маковой во рту.

Он словоохотливо делился тяготами, меня убаюкивало и успокаивало. Попытка надавить на древний женский инстинкт «твой мужик голоден — действуй» возымела эффект. Рыдать я перестала. Плавно содрала своё страдающее тельце с кровати и поплелась на кухню. Илья влез в Ромкины штаны и футболку и присоединился.

— Бутерброд или вчерашний рис с рыбой разогреть? — спросила, оглядывая нутро холодильника.

— А давай три бутерброда с мазиком и сыром вприкуску, — пожелал с воодушевлением.

Я повернула голову, чтобы проверить, Илья ли это за спиной. Приподнятое настроение, болтливость, весёлый тон — он от Ромкиной одёжки подцепил бациллу вечной радости?

Мы встретились взглядами. Он улыбнулся. Нож выпал из руки и только чудом не воткнулся в ногу.

Сколько боли и страданий было в его глазах, чёрных, потухших, блестящих от слёз. Меня окатило этой волной и разметало по берегу.

С рёвом бросилась ему на шею и заговорила с частотой станкового пулемёта:

— Я не смогу так, Илюш. Не смогу без тебя. Дети? Да, детей хочу. Но они где-то там в замужестве, а ты здесь! И я... Ну не получается. Давай придумаем что-нибудь. Ты же умный! Уступи Ромке. Пускай он успокоится. Только не рвите меня на части, я этого не вынесу.

— Сонь, — он с усилием отлепил меня от себя и отодвинул, чтобы посмотреть в глаза, — Сонь, девочка моя, я именно это и делаю. Уступаю Ромычу. Не ради него. Ради тебя. Неужели ты не понимаешь? Я настолько тебя люблю, что готов отказаться от всего, чтобы это самое «всё» у тебя было.

— Мне не надо!

— Надо, — возразил твёрдо. — Если бы был уверен, что смогу дать тебе это — поверь, блонди пошёл бы лесом со своей свадьбой, будущим домом, придурковатыми родственниками и всей хернёй. Но я не уверен. Меня опять замкнёт — завтра ли, через месяц, но замкнёт обязательно. И тогда я снова сделаю тебе больно и ещё больше возненавижу себя, а потом и тебя. За то, что выбрала не того брата.

Он бережно поцеловал мои губы, так же осторожно прошёлся по щекам и прильнул к шее.

— Приворожила всё-таки, чертовка. Пойдём, научишь меня кулинарить, а то скончаюсь в голодных судорогах у тебя возле ног, придётся выкинуть тот симпатичный ковёр в гостиной.

— Зачем? — спросила по инерции. Плевать мне на ковры.

— Так труп мой хладный завернёте в него, — топорно пошутил и с энтузиазмом принялся резать хлеб, колбасу, сыр и овощи.

А я стояла рядом у раковины, промокала распухший нос полотенцем и не понимала простейшей вещи: почему сейчас он такой, каким хотела видеть его всегда? Неужели только перед лицом расставания он способен превращаться в мужчину, который сводит с ума одним фактом своего существования?

Он пообедал (или позавтракал), я кое-как осилила кружку крепкого сладкого чая. Переместились в гостиную. Прилипли друг к другу и долго лежали в молчании. Телевизор бормотал фоном. Часы тикали. Моё сердце вовсе не билось, оно трепыхалось в испуге, а Илюшино, наоборот, выдавало гулкие ритмы. Казалось, мы оба чего-то ждали. Ага, прихода Ромки.

Илья напрягся от звука отпираемой двери, вжал меня теснее в свою грудь.

Рома разулся, бросил ключи, прошёл в гостиную. Сел рядом со мной. Погладил по спине.