Чтение онлайн

Не будь этой злосчастной заминки, я должен был спокойно выйти из алтаря и, вместе с отцом Александром совершив поясные поклоны к алтарю, занять его место на амвоне напротив царских врат и затем благоговейно начать ектению. Увы, ничего подобного не получилось: когда я стрелой выскочил из алтаря и, пытаясь сколько возможно сократить паузу, без всяких поклонов сразу же дрожащим от волнения голосом произнес: «Миром Господу помолимся!», отец Александр ещё стоял на амвоне, и мне не удалось укрыться от его укоризненного взгляда. Конечно, этот взгляд уважаемого мною священника хорошего настроения мне не прибавил, да и мой дрожащий голос, призвавший всех помолиться с внутренним миром, давал понять молящимся, что этого внутреннего мира недостаёт в первую очередь самому провозглашающему.

Немного успокоившись, я перешёл к следующим прошениям и наконец дошёл до того самого, в котором должен был безошибочно перечислить все имена стоявших в алтаре архиереев. Без особого труда, поскольку навык уже был, я произнёс имена патриарха Пимена, нашего митрополита Алексия, и дальше всё пошло довольно гладко. Я прочитывал по шпаргалке имена архипастырей и ни разу не сбился. И вот, когда список архиереев подошёл к концу и мне оставалось только завершить прошение двумя словами: «Господу помолимся», я совершил ужасно грубую ошибку, объединив это прошение об архиереях со следующим прошением – об игумении Варваре. «И о всечестней матери нашей настоятельнице игумении Варваре», – начал я и тут же сообразил, что делаю не то, но, не в силах что-то изменить, так и произнёс всё прошение от начала до конца. Представьте ситуацию, когда вы делаете что-то неправильно и прекрасно понимаете это, но, не зная, что предпринять, идёте дальше, усугубляя свою ошибку. Чувствам, которые вы при этом испытываете, никак не позавидуешь.

Кое-как окончив ектению, я вошёл в алтарь с пылающей от стыда физиономией. Перекрестившись на Горнем месте, я сделал поклон митрополиту Алексию, после чего, подойдя к нему, выдавил из себя: «Простите, владыко!» Митрополит посмотрел на меня изучающим взглядом, как будто пытался понять, какой сюрприз ещё можно ожидать от меня, и кивком головы показал, что отпускает меня, тем более что я уже начинал опаздывать с каждением, какое полагается на пении стихир на «Господи, воззвах».

Я сделал шаг по направлению к Горнему месту и с ужасом почувствовал, что меня как будто кто-то схватил за край стихаря и держит. Повернувшись, я увидел, как натянулся шнурок, который перемещает завесу царских врат, и понял, что кисточка на конце шнурка каким-то образом зацепилась за стихарь и я попался, как рыба на крючок. Я дёрнулся ещё раз, но это не помогло. Толстый шёлковый шнурок уверенно сдерживал любое моё трепыхание. Вдруг я почувствовал, что натяжение ослабло: повернувшись назад, я увидел своего освободителя: митрополит Алексий держал в руках злополучный шнурок с кисточкой. «Иди уж!» – прочитал я в его глазах и метнулся за кадилом, поскольку давно пора было уже начать каждение. И хотя в этот вечер неприятных сюрпризов на службе с моей стороны больше уже не было, чувство у меня было такое, что моё диаконское служение близко к завершению, едва начавшись. Однако назавтра всё так изменилось, что я и думать перестал о вечерних огорчениях.

На Божественной литургии мне достались только две или три ектении – всё остальное взяли на себя набежавшие протодиаконы и более старшие, чем я, диаконы. Юбиляр в окружении гостей-архиереев чувствовал себя прекрасно. После службы были многочисленные поздравления, а затем все поспешили на праздничную трапезу, где устные поздравления чередовались с зачитыванием поздравительных телеграмм и пением духовных кантов сёстрами монастырского хора. И как бы кто к этому ни отнёсся, самым запомнившимся для меня моментом на трапезе была демонстрация огромной коробки шоколадных конфет с портретом дарителя – принца испанской короны, содержимое которой юбиляр щедро раздавал на трапезе своим гостям. После трапезы владыка Алексий повёз гостей на монастырский скотный двор покормить лошадок. И вот тут я увидел то, что было очень важно для меня как для начинающего священнослужителя.

Оказалось, что сёстры скотного двора приготовили для юбиляра очень даже своеобразный подарок: одна из сестёр – улыбчивая, небольшого роста, круглолицая и веснушчатая молодая послушница Лида написала целое стихотворное посвящение юбиляру. И то, как оценили юбиляр и его гости это посвящение, превзошло все ожидания. По-видимому, юбиляр получил это посвящение накануне и, найдя его остроумным, решил сам зачитать его и тем самым повеселить гостей. У меня сохранился только небольшой фрагмент из посвящения, который митрополит Алексий прочитал своим гостям, стоя посреди скотного двора:

В этом посвящении было уделено внимание каждому гостю-архиерею, поэтому, как только митрополит Алексий прочитывал новую строчку, касающуюся следующего гостя, раздавался дружный архиерейский хохот – и так до конца посвящения. В числе немногих сопровождающих я оказался в тот момент рядом с юбиляром и, слушая это посвящение, удивлялся смелости послушницы Лиды, которая ради складности рифмы так обошлась с архиереями, что, не упомянув их титулов, оставила одни имена: Ювеналий, Гедеон, Алексий.

Но больше всего меня приятно удивила реакция на эту кажущуюся фамильярность самих архиереев: они смеялись так, как могут смеяться только люди, обладающие и чувством юмора, и способностью к самоиронии. И это было для меня самым большим открытием в тот день – день юбилея митрополита Алексия. Ведь я тогда впервые увидел архиереев в неформальной, как говорят сегодня, обстановке.

Спустя несколько лет (шли уже 1980-е годы), когда я служил в Таллине, к нам пожаловал всемирно известный американский проповедник Билли Грэм. Всем конфессиям, включая Православную Церковь, советским правительством вменялось в обязанность принимать заокеанского миротворца как самого дорогого гостя. То есть устраивать в его честь приёмы и предоставлять свои храмы для проповеди межконфессионального, как сам он себя называл, проповедника. Этой же участи подвергся тогда и наш кафедральный Александро-Невский собор. В то субботнее утро православный верующий люд, придя на службу, попал в непривычную для себя атмосферу, напоминающую телевизионную студию. По полу чёрными змейками ползли электрические шнуры в направлении от источников питания к нескольким угрожающего вида телекамерам на колёсах, нацеленным прямо на главный алтарь. Осторожно переступая через змеевидные шнуры, как через коварно затаившихся пресмыкающихся, и поглядывая больше с опаской, чем с любопытством, на камеры, народ стал рассредоточиваться по храму в ожидании начала литургии. Наконец служба, которую, как многие прихожане знали, должен был возглавить митрополит Алексий в сослужении городского духовенства, началась, и всё пошло своим чередом: литургия оглашенных сменилась литургией верных, которая незаметно подошла ко всем известному многолетию «Великого господина и отца нашего…», возвещающему конец службы. На последних словах многолетия несколько крепких мужчин подняли на солею два массивных деревянных аналоя, к которым тут же приставили две стойки с микрофонами. Сценарный план был прост: после литургии первым произнесёт проповедь Билли Грэм, а затем митрополит Алексий.

Именитый проповедник вышел на солею той величавой походкой, какой выходят на сцену знаменитые артисты с целью произвести эффект и «сорвать» аплодисменты, которых на сей раз не последовало, да и не могло последовать по той простой причине, что никому из православных людей и в голову не придёт хлопать в ладоши в храме на богослужении. Это эффектное появление Билли Грэма в чёрной мантии с красным подбоем, которая, быть может, по его расчётам должна была сойти за рясу, скорее насторожило, чем расположило прихожан собора. Как только проповедник устроился у приготовленного ему аналоя, к соседнему аналою встал переводчик – молодой рослый мужчина крепкого телосложения. Едва Билли Грэм произнёс первую фразу на английском языке, как переводчик тут же повторил её на русском. В этом, конечно, не было бы ничего необычного, если бы не то, как это выглядело со стороны. Стараясь подражать интонациям и жестикуляции проповедника, переводчик делал это гораздо более эмоционально, чем первый, так что невольно приковывал внимание к своей персоне. Это выглядело комично, поэтому многим из нас – очевидцам описываемого события – трудно было удержаться от улыбки.

Справедливости ради надо заметить, что в своём выступлении Билли Грэм не коснулся ничего, что могло бы оскорбить слух православного слушателя, но ведь и ничего, на мой взгляд, что могло бы привлечь его внимание, в этой речи не прозвучало. Так, набор внешне эффектных фраз, перегруженных цитатами из Библии, энергично подаваемых проповедником с явной целью «разогреть аудиторию». Но «аудитория» оставалась холодной и, прослушав несколько раз требовательный призыв идти за Христом, ждала, когда проповедник наконец раскроет, что же он под этим понимает, но так и не дождалась. Когда Грэм, уже без всякой надежды на овации, закруглился, одна пожилая прихожанка довольно громко произнесла со вздохом облегчения: «Спаси тебя, Господи!», что вызвало улыбки у стоявшего на солее духовенства.

Это был вполне предсказуемый провал. А ответ на вопрос, что послужило причиной этого провала, могло бы дать Билли Грэму проповедуемое им Евангелие, вспомни он слова Спасителя: По чуждем же не идут, но бежат от него, яко не знают чуждаго гласа (Ин. 10: 5). И дело тут было не в том, что Грэм был неизвестным для большинства стоящих в храме проповедником, а в том, что он был чужим по духу, и люди это чувствовали.

После проповеди гостя стал говорить митрополит Алексий, и вот для тех, кому он говорил, это был голос своего пастыря: овцы по нём идут, яко ведят глас его (Ин. 10: 4).

Здесь был дух другой, да и содержание было запоминающееся, которое можно было пересказать. У меня ничего не осталось в памяти из той проповеди Билли Грэма, в то время как я до сих пор помню содержание проповеди митрополита Алексия. Он говорил о стяжании мирного духа, то есть буквально то, что заповедал преподобный Серафим Саровский, поясняя как бы специально для гостя-миротворца, что это внутреннее миротворчество – залог успеха в миротворчестве внешнем.

Вспоминал владыка и о Великой Отечественной войне, и о том, что в послевоенные годы, когда он начал своё священническое служение, буквально в каждой записке, подаваемой за упокой, были имена убиенных воинов. Конечно, баптисту Билли Грэму, должно быть, не очень было понятно, что такое – заупокойные записки и зачем вообще молиться за умерших, поскольку наверняка он считал это бесполезным занятием. Ну, а понял ли он намёк на то, что и сегодня продолжается война за души (в которой был наголову разбит митрополитом Алексием), этого мы уже не узнаем.