Чтение онлайн

Ведь большей нелепости никто никогда с сотворения мира придумать не мог.

Конец 1924 года и весь 1925 год я сильно болел. В такой мере мне было скверно, что весной 1924 года, после того, как мы похоронили Ростислава [171] , жена стала волноваться за меня и выхлопотала для меня с нею отдых в санатории «Узкое». Это вот в чем дело: Комитет улучшения быта ученых (КУБУ) – прекраснейшее учреждение, одна из светлых точек на темном фоне большевизма. Множество прежних людей: профессоров, артистов, художников, писателей, учителей, преподавательниц находили поддержку материальную (выдавались небольшие пенсии), отдых и заботу о повседневных их мелочах жизни в этом учреждении.

Я знаю, что есть два санатория под Москвой и еще в Крыму и на Кавказе. Кто инициатор этого дела, не сумею сказать (кажется, средства частью от американцев идут), но знаю, что санаторий «Узкое» – это образцовое учреждение. Это бывшее имение князя П. Н. Трубецкого. Когда-то в нем жил и умер Владимир Сергеевич Соловьев [172] .

Фантомы прошлого витают в этом громадном доме. Чудный парк, пруды, прогулки в лесах и полях самые разнообразные. В доме библиотека, большая зала, гостиная. Для молодежи теннис, кегли, для любителей – бильярд. Кормили нас прекрасно. Забот и внимания мы видели со стороны заведующих, доктора, всего персонала бесконечно много. После многих лет революционной тирании, когда жены наши должны были сами готовить, стирать, убирать комнаты, конечно, такой культурный угол, как этот санаторий, нам показался раем земным и дал много отдыха.

Я очень окреп и поправился за тот месяц, что мы провели там. Постоянные лекции, концерты, всевозможные развлечения чередовались ежедневно. И, что очень было приятно, что одновременно с нами было много милых, симпатичных, талантливых, глубоко образованных людей. Со многими мы продолжали видеться и в городе всю зиму.

Но наши с ними совместные прогулки и долгие беседы дали и мне, и жене много нравственного удовлетворения. Мы сохраним память о них самую добрую. Конечно, много значит и то, что с этими людьми у нас было общее огромное горе за Россию и общие личные переживания в эти годы.

Как-то перед самым отъездом в «Узкое» по телефону меня попросили какие-то представители какого-то благотворительного общества, как я понял, принять их. Я отвечал, что «милости просим, приезжайте!». Я был уверен, что вопрос идет о десяти рублях или о чем-нибудь в этом роде.

И так как мне только что сообщили, что и я и жена моя приглашаемся в санаторий на целый месяц, совершенно бесплатно, то и подумал, что не грех мне, в свою очередь, дать несколько рублей в пользу доброго дела. В назначенный час явились двое молодых людей. Они пояснили мне, что они основывают «Общество помощи жертвам интервенции» и просили меня записаться членом этого общества. Я отвечал согласием и спросил, сколько мне надо внести для этого.

– Всего один рубль, но об этом не стоит говорить… Нам важно ваше имя и мы очень просим вас быть членом комитета.

Тут вошла жена и решительно запротестовала, заявив, что врачи мне предписали полный покой, что я серьезно болен, еду в санаторий и т. д. и т. д. Но они не успокоились:

– Помилуйте, мы беспокоить вашего супруга не будем, нам только нужно, чтобы его имя было в нашем правлении.

Тут уж и я запротестовал, мне мелькнула мысль, что уж не «для радио» ли это опять?

– Простите, пожалуйста, но я привык всякое дело делать так, чтобы не одно мое имя было в нем, но и работа. Жена права, я болен. Погодите немного, может быть, окрепну, вникну, что это за общество будет у вас, и тогда посмотрим…

Еле-еле мы от них отвязались. Но прошло несколько дней, мы отдыхали в санатории, газет не читали. К нам как-то приехала на два дня сестра жены и привезла номер «Известий» (кажется, от 30 июня или несколькими днями позднее), в которых было напечатано, будто я был на собрании комитета «Общества помощи жертвам интервенции», что состою одним из членов-учредителей его и что общество это будет требовать от «Антанты и белогвардейцев» возмещения всех убытков от их злодейств (у красных будто злодейств как не бывало!!!) – и тому подобная тенденциозная, специфически большевистская ложь.

Мы с женой показывали этот номер газеты всем в санатории, ведь все там знали, что я в этот день и все это время был там и в Москву не ездил, и что все это вранье. Мы посмеялись тогда еще одной нахальной выходке со стороны этих наших всероссийских заправил последнего времени, но ведь те, кто читал это и не знал, что все это ложь про меня, опять были введены в заблуждение.

Я было думал послать опровержение в газеты, да потом махнул рукой – все равно не напечатают. Бедный патриарх Тихон как-то говорил моей жене: «У нас одна участь с вашим мужем: травят и лгут на нас со всех сторон, кто и что захочет. Ну а поди-ка, докажи, что это не так и ничего подобного не было!..»

Да, бедный наш святейший, затравленный, замученный. Всех близких ему, действительно преданных, имеющих громадную популярность и значение для православных людей и вместе с тем для него самого бывших нравственной поддержкой, всех повысылали, кого на Соловки, кого в Нарымский или Туруханский край, а кого гноят в тюрьме; а кого и попросту поубивали. Его верный человек келейник Яков был убит налетом бандитов, будто бы желавших украсть шубы.

Это ложь, все это было подтасовано, все это устроили бандиты из ГПУ; и никаких шуб им не надо было, а Яков им во многом мешал, они хотели поместить около патриарха в самую интимную жизнь своего человека, а Яков был не их и не шел им навстречу. Он ведь еще с Америки, лет 30 был при Тихоне. Митрополит Илларион давно уже был сослан на Соловки, епископ Феодор, из Даниловского монастыря, томился в тюрьме, протоиерей Александр Хотовицкий – в Нарымском крае, и т. д. и т. д.

Властвовало красное духовенство, вернее беспринципные негодяи, ни в Бога, ни в черта не верящие, а делавшие выгодное ремесло из религии. Я знал, что и прежде в православной церкви были такие подленькие душонки, но что их так много – не подозревал! Когда всевозможные мракобесы и кликуши новой церкви течением времени были сведены со сцены и большевики поняли, что из этой их ставки на Введенского, Красницкого и К° ничего не выйдет, народ за ними не пойдет, то они создали Синод и через свою всемогущую прессу старались внушить всем, что все обстоит по-прежнему и Синод их – совсем настоящий Синод!

Но и тут ничего не вышло. Раскол продолжался. Печатались всякие письма и воззвания за подписью патриарха, иногда только искажая смысл того, что он хотел сказать, иногда и вовсе выдумывая и фабрикуя их в своей собственной канцелярии на Лубянке. Господин Тучков из ГПУ (не знаю, кто он – русский или иностранец, но негодяй первой пробы) много повинный перед бедным патриархом Тихоном.

В Москве почти все не верили и поклепам, и небылицам о нем. Все шли за Тихоном. И в церквах, в которых он служил, всегда были тысячи народу. Это был как бы молчаливый протест общества и народа. Но в далекой провинции много православных людей сильно были смущены этими проделками негодяев, желавших дискредитировать имя патриарха.

Из нового юродствующего духовенства, мне говорили, что епископ Антонин был лучше других, честнее, умнее, искреннее. Я слышал, что он давно был ненормальным человеком и еще до войны лечился в психиатрической больнице. О нем я помню два рассказа, которые настолько забавны, что мне хочется их записать. Первый: рассказывали, когда патриарха только что освободили из заключения и весь народ кинулся к нему с полным доверием и почитанием, Антонин рассердился, поехал к Калинину и говорит:

– Что же это вы делаете? Велели мне насаждать новую церковь, а сами патриарха выпустили! Неразвитой народ так и прет за ним!..