Чтение онлайн

Так и набежали восемь месяцев. Однажды августовским вечером Елизавета тайно приехала к супруге Александра Шувалова, в комнату которой и вызвала невестку. Когда великая княгиня вошла, государыня была одна. «Я рассказала ей историю Элендсгейма, — вспоминала Екатерина. — Она, казалось, слушала меня очень холодно, потом стала расспрашивать у меня подробности о частной жизни великого князя… Я ей сказала вполне правдиво все, что я знала, и когда сообщила ей о голштинских делах некоторые подробности, показавшие ей, что я их достаточно знаю, она мне сказала: „Вы, кажется, хорошо осведомлены об этой стране“ …Я видела по лицу императрицы, что это произвело неприятное впечатление на нее, и вообще она показалась мне очень странно сдержанной во время всего этого разговора, во время которого она заставляла меня говорить и для этого меня расспрашивала, а сама не говорила почти ни слова, так что эта беседа показалась мне скорее своего рода допросом с ее стороны, чем конфиденциальным разговором. Наконец она меня отпустила так же холодно, как встретила» [491] .

Были у Елизаветы причины сердиться на Екатерину? Помимо молодости и красоты, невестка дала августейшей свекрови массу поводов для холодности и подозрительности. Если восемь месяцев назад великая княгиня собиралась обвинять Брокдорфа, то теперь ей следовало защищать себя. Она стояла на пороге крупных неприятностей, из которых запрет совать нос в голштинские дела — наименьшая.

Императрица неслучайно расспрашивала невестку о «частной жизни великого князя». Скандал продолжался. Излечившись от тайного недуга, Петр Федорович спешил изведать обещанные Сергеем Салтыковым «совсем новые ощущения наслаждения» или «чувственные удовольствия», о которых упоминал Штелин.

«К зиме… мне показалось, что я снова беременна» [492] , — замечала Екатерина о декабрьских днях 1755 г. По своему обыкновению, она «забыла» сообщить о выкидыше, сразу перейдя к описанию ложного флюса, в результате которого у нее появились четыре зуба мудрости сразу. Воистину внешний знак внутренних изменений!

Однако был ли младенец? И если да, то чей? С февраля наша героиня не видела Салтыкова, уехавшего в Гамбург. Новой привязанности у нее пока не сложилось, а близость с супругом не исключена. Видимо, постель Петра и Екатерины вовсе не была столь уж «узка» для двоих. Все могло наладиться…

Однако Петр как с цепи сорвался. Он слишком долго пребывал в вынужденном воздержании и теперь наверстывал упущенное. Летом 1756 г. в Ораниенбауме между супругами вышла ссора, показывавшая, что Екатерина, несмотря на все хладнокровие и видимое равнодушие к мужу, продолжала его ревновать: «Я заметила, что все мои фрейлины либо наперсницы, либо любовницы великого князя… пренебрегают… почтением, какое они мне были обязаны оказывать. Я пошла как-то после обеда на их половину и стала упрекать их за их поведения… и сказала, что я пожалуюсь императрице».

Когда слуги не слушались Петра, он искал жену, и та наводила порядок. Было бы естественно потребовать от мужа, чтобы его пассии вели себя поскромнее. Но Екатерина предпочла сама дать девицам нагоняй. «Некоторые всполошились, другие рассердились, иные расплакались», но все бросились печаловаться к великому князю. Тот «взбесился и тотчас прибежал» к супруге. Между ними вышел горячий разговор, в котором Екатерина вновь пригрозила довести дело до государыни: «Она легко рассудит, не благоразумнее ли выгнать всех этих девиц дрянного поведения, которые своими сплетнями ссорят племянника с племянницей… дабы водворить мир между ним и мною» [493] . Тут великий князь «понизил тон».

У нашей героини были причины надеяться, что тетушка «расправится с ними (любовницами Петра. — О.Е.) самым решительным образом». 1 января 1754 г. во время одного из торжественных обедов во дворце Елизавета Петровна, указывая невестке на тогдашнюю фаворитку великого князя Марфу Шафирову, спросила, «что это за особа… такая тощая, невзрачная и с журавлиной шеей». Когда фрейлину назвали, императрица публично произнесла народную пословицу: «Шейка долга, на виселицу годна». Это была угроза, конечно, преувеличенная, но крайне неприятная. «Я не могла удержаться от улыбки, — вспоминала Екатерина, — над этой колкой насмешкой, которая не пропала даром и которую придворные повторяли из уст в уста… Слышал ли это великий князь, я не знаю» [494] . Надо думать, что слышал, потому что при угрозах жены пожаловаться тетке он неизменно «сбавлял тон».

Теперь, когда Елизавета обладала запасным наследником — Павлом, — она не так боялась потерять племянника. В ранней редакции «Записок», посвященной Понятовскому, Екатерина рассказывала о том, как еще в 1746 г. государыня, браня царевича за дурное поведение, пообещала, что его «посадят на корабль и отвезут в Голштинию», а жену оставят в России, и она сможет «выбрать себе, кого захочет, чтобы заместить его» [495] . Фантастичная угроза. В середине 1740-х гг. государыня ни за что не решилась бы на подобный шаг. А вот после 1754 г. ситуация изменилась.

Однако удержать Петра Федоровича в рамках приличий было непросто. «Так как Его Императорское Высочество страстно любил большие ужины, — жаловалась Екатерина, — которые он часто задавал и в лагере, и во всех уголках и закоулках Ораниенбаума, то он допускал к этим ужинам не только певиц и танцовщиц своей оперы, но множество мещанок весьма дурного общества, которых ему привозили из Петербурга… Я стала воздерживаться бывать там… На маскарадах, задававшихся великим князем в Ораниенбауме, я являлась всегда очень просто одетой, без бриллиантов и уборов» [496] .

Последняя фраза многозначительна. При желании Екатерина умела общаться с самыми простыми собеседниками, но никогда не забывала своего положения, не равняла себя с ними, как делал Петр. Если в поведении великого князя заметен нарочитый демократизм, или «неразборчивость», в которой его часто обвиняли, то царевна, одеваясь подчеркнуто скромно, не сглаживала, а выпячивала различие. В окружении певиц и мещанок стоило опасаться за драгоценности. Облачившись в соответствии с придворным этикетом, она оказала бы им честь. Смысл поступков невестки поняла Елизавета, «которая не любила и не одобряла этих ораниенбаумских праздников, где ужины превращались в настоящие вакханалии». Екатерине передали слова государыни: «Эти праздники доставляют великой княгине так же мало удовольствия, как и мне».

Разгульная жизнь Петра ни для кого не была секретом. Гневное описание нравов наследника, сделанное М. М. Щербатовым, во многих деталях совпадает с рассказом Екатерины: «Он (великий князь. — О.Е.) не токмо имел разум весьма слабый, но яко и помешанный, погруженный во все пороки: в сластолюбие, роскошь, пьянство и любострастие… Все офицеры его голстинские, которых он малый корпус имел, и офицеры гвардии часто имели честь быть при его столе, куда всегда и дамы приглашались. Какие сии были столы? Тут вздорные разговоры, смешанные с неумеренным питьем, тут после стола поставленный пунш и положенные трубки, продолжение пьянства и дым от курения табаку, представлял более какой трактир, нежели дом государский… вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты» [497] .

Для Щербатова было важно показать «повреждение нравов», произошедшее от поведения Петра. Между тем психологическая подоплека поступков наследника ясна: о нем в течение очень долгого времени — не год, не два, а около десятка лет — говорили не как о мужчине. Теперь он спешил доказать обратное. Подобный эмоциональный всплеск — венец очень долго складывавшегося комплекса, которого при спокойном и доброжелательном отношении Елизаветы к великокняжеской чете можно было избежать. И здесь Петр с Екатериной оказались товарищами по несчастью, приобрели одну и ту же болезненную склонность — постоянно менять партнеров, чтобы увериться в собственной ценности.