Чтение онлайн

Даже в мемуарах Екатерина ни словом не обмолвилась об обидном соседстве Санс-Эннуи, выставляя дело как свою одинокую инициативу. «Мне вздумалось тогда развести себе сад в Ораниенбауме, и так как я знала, что великий князь не даст мне для этого ни клочка земли, то я попросила князей Голицыных продать или уступить мне пространство во сто саженей невозделанной и давно брошенной земли… Это была моя первая затея в смысле посадок». Здесь великая княгиня возвела небольшой охотничий домик на горе, а вокруг разбила регулярный сад.

Уязвленное самолюбие царевны выразилось не в прямых жалобах, а в кратком рассказе об итальянском садовнике Ламберта, помогавшем ей с посадками: «Он находился на службе императрицы, когда она была еще цесаревной… Он ей предрек, что она взойдет на престол. Этот же человек сказал мне… что я стану Российской самодержавной императрицей, что я увижу детей, внуков и правнуков и умру в глубокой старости, с лишком 80 лет от роду… Он определил год моего восшествия на престол за шесть лет до того, как оно действительно произошло» [512] .

Имеющий уши да услышит. Она, а не Петр, будет царствовать. Ей предстоит долгая, счастливая и славная жизнь. Пророчества Ламберти должны были поддержать Екатерину. Придать ей сил и сделать нечувствительной к мелким обидам. Но вот беда — корона впереди, а больно уже сейчас. Наша героиня никак не могла научиться жить втроем, вернее, вчетвером: она, муж, его любовница и ее любовник — как советовал столь нравившийся ей Вольтер. Просвещенный брак, в котором супруги прежде всего друзья и союзники, очень бы подошел для этой пары. Но нет, Екатерина, судя по колким, злым замечаниям в адрес метресс мужа, испытывала самую некуртуазную ревность. И как предстоит убедиться читателю, Петр тоже.

Подобно мужу, Екатерина сделала политический выбор. Ее новая привязанность могла происходить только из партии Бестужева и соединять интересы великой княгини с Англией. Секретарь сэра Уильямса, молодой польский аристократ Станислав Понятовский подходил по всем статьям. Ему доверял британский посол, он сумел завоевать расположение канцлера и пользовался покровительством его супруги, которую именовал «маман». Эта сумасбродная дама всегда усаживала Понятовского рядом с собой, когда играла в карты, говоря, что он приносит ей удачу.

Будущему польскому королю принадлежит один из самых ярких портретов Алексея Петровича: «Пока Бестужев не был воодушевлен, он не был способен произнести связно четырех слов и производил впечатление заики. Но как только разговор начинал интересовать его, он сразу же находил слова и целые фразы… исполненные огня и энергии; исторгаемые ртом, демонстрировавшим четыре наполовину сломанных зуба, они сопровождались искрометными взглядами маленьких глаз. Пятна на лице, выделяясь на фоне багровой кожи, предавали Бестужеву особенно устрашающий вид, когда он приходил в ярость, что случалось нередко, а также когда он смеялся — то был смех Сатаны».

При близком знакомстве Станислав отметил «специфическое, редкостное стремление канцлера самому определять привязанности принцессы, которую он боготворил до такой степени, что сам был почти влюблен в нее». Действительно, Бестужев искал замену Салтыкову. «Предлагая свои услуги тем, кого он называл друзьями, — рассуждал Понятовский, — и часто используя для этого не слишком деликатные пути, он искренне удивлялся, когда кто-то проявлял разборчивость» [513] .

Сблизившись с великой княгиней, сэр Уильямс также нуждался в преданном человеке возле нее. В октябре 1755 г. он доносил в Лондон: «Как только она приехала сюда, то начала всеми средствами стараться приобрести любовь русских. Она очень прилежно училась их языку и теперь говорит на нем в совершенстве (как говорят мне сами русские). Она достигла своей цели и пользуется здесь большой любовью и уважением… Канцлер говорил мне, что ни у кого нет столько твердости и решимости» [514] .

Продвигая субсидную конвенцию и поминутно встречая препятствия со стороны Шуваловых и Воронцовых, Уильямс решил заручиться еще одним союзником — великой княгиней. Он хотел, чтобы в Лондоне сделали ставку на новую претендентку. Крайнее расстройство здоровья Елизаветы позволяло надеяться, что больная императрица долго не протянет.

«Тогда почти у всех начало появляться убеждение, что у нее бывают очень сильные конвульсии, регулярно, каждый месяц, — писала Екатерина, — что эти конвульсии заметно ослабляют ее организм, что после каждой конвульсии она находится в течение двух, трех и четырех дней в состоянии такой слабости и такого истощения способностей, какая походит на летаргию, что в это время нельзя ни говорить с ней, ни о чем бы то ни было беседовать» [515] .

Британскому кабинету следовало поторопиться — вручить деньги возможной претендентке, пока она в них нуждалась и пока этого не сделал кто-нибудь другой. По меткому выражению С. М. Соловьева, Уильямс хотел играть при Екатерине ту же роль, которую некогда при Елизавете сыграл Шетарди. 9 июля 1755 г. посол доносил: «Она очень недовольна сближением русского двора с Францией и приездом сюда французского посланника… Я… показал ей, что присутствие его здесь может быть очень опасно для нее и для великого князя… когда он увидит, какие политические взгляды у их императорских высочеств, то не пощадит ни трудов, ни денег, чтоб помешать им в достижении власти».

Екатерину не надо было убеждать. «Она усердно меня благодарила, — продолжал Уильямс, — и сказала: я вижу опасность и буду побуждать великого князя сделать все возможное для ее удаления; я сделала б еще больше, если б у меня были деньги, потому что без денег здесь ничего сделать нельзя; я должна даже платить императрицыным горничным… если ваш король будет так любезен, что даст мне взаймы известную сумму, то я дам расписку… что каждая копейка будет употреблена для нашей общей с ним пользы» [516] .

Особенно любопытна строка о горничных Елизаветы Петровны, которые находятся едва ли не на жалованье царевны. Если вспомнить печальную историю Анны Домашевой, такая предосторожность не покажется лишней. Что могли эти женщины? Доставить Екатерине сведения о здоровье императрицы, в нужный момент предупредить о гневе, пересказать разговоры в царицыной комнате — все стоит денег.

Благодаря хлопотам Уильямса Екатерине удалось получить займ в размере 10 тысяч. С этой минуты ее интересы оказались прочно связаны с интересами Англии. Ведь проценты предстояло уплачивать важной информацией и содействием в решении насущных дипломатических дел. Так, осенью 1756 г. великая княгиня в подробностях осведомила посла о состоянии Елизаветы: «Чье-то здоровье никогда не было столь расшатанным… вода поднялась в нижнюю часть живота». Сэр Чарльз отвечал в тон: «У кого вода поднялась в нижней части живота, тот уже обреченный человек» [517] .

Наша героиня хорошо знала, на что шла. Если бы ее сношения с иностранной державой были открыты, Елизавета не замедлила бы покарать лукавую невестку. Но Бестужев, сам связанный с Лондоном многочисленными подарками, пока служил Екатерине надежным щитом. «Человек исключительно упорный и раз и навсегда настроенный проавстрийски, — вспоминал Понятовский, — Бестужев был убежденным антипруссаком. В соответствии с этим он отвергал миллионы, которые предлагал ему король Пруссии, но никогда не отказывался от подношений (он даже настаивал на них!), имея дело с министрами Австрии, или Англии, или Саксонии, или любого другого двора, которому он, блюдя выгоды своего двора, считал себя обязанным покровительствовать. Взять у владетельного друга входило, с его точки зрения, в правила игры и было своего рода знаком уважения к мощи представляемой им державы» [518] .