Чтение онлайн

Как же вышло, что посол, приехавший в Петербург специально заключить конвенцию против Фридриха II, оказался в числе «союзников» прусского короля? Еще в 1750 г. сэр Чарльз был направлен в Берлин в качестве посла. В тот момент сама мысль об улучшении англо-прусских отношений казалась британским дипломатам абсурдной, и Уильямс выполнял функции высокопоставленного шпиона. Через пять месяцев его фактически выслали. Он терпеть не мог Фридриха и заявлял, что «предпочел бы быть обезьяной на острове Борнео, нежели подданным прусского величества» [554] .

Прибыв в Петербург, на аудиенции у Елизаветы Петровны Уильямс произнес приветственную речь, призвав русскую государыню «способствовать миру и тишине в Европе» и употребить «свою бесчисленную силу к благополучию своих союзников». Уже к августу 1755 г. основные положения конвенции были согласованы. В этот момент англичане действовали в одной упряжке с австрийцами, вместе готовясь выступить против Фридриха II. Посланник Марии-Терезии граф Эстергази не без удивления заметил, как живо интересуется подробностями переговоров внешне вялая и апатичная Елизавета. «Русская императрица говорила обо всех этих деловых вопросах с большим пониманием и с большей ясностью, чем ее министры» [555] , — доносил он в Вену 10 сентября 1755 г.

30 сентября англо-русское соглашение было подписано. Скорость, с которой сэр Чарльз устроил дело, свидетельствовала не только о количестве розданных им денег, но и о недюжинных способностях переговорщика. Парламент воспринял акт на ура и ратифицировал 269 голосами против 69. Было сказано много добрых слов о «древнем и естественном союзнике» — России.

И тут роль ахиллесовой пяты Англии сыграл Ганновер. Многие британские политики высказывались за морскую войну с Францией, предлагая оставить Фридриха континентальным союзникам, в первую очередь Австрии. Судьба Ямайки, по их словам, должна волновать короля больше, чем родное немецкое княжество. Георг II думал иначе.

Особая чувствительность британской монархии в вопросе о Ганновере позволила прусскому королю опрокинуть уже сложившийся против него союз. При всем бахвальстве и наглой браваде, с которой Фридрих умел третировать своих врагов, он лучше кого бы то ни было в Европе сознавал, какую силу представляют собой медлительные и плохо управляемые русские войска [556] . Убежденный, что без британской субсидии Елизавета не выставит армию, а Австрия не сможет предоставить союзнице серьезные суммы, Фридрих пошел на соглашение с Лондоном. Он заявил, что готов гарантировать Георгу II Ганновер от посягательств извне — подразумевалась Франция.

С июля 1755 г. начались консультации английского и прусского кабинетов. Сведения о них не могли не просачиваться в Петербург, так же как в Лондоне догадывались о попытках сближения России и Франции. И то и другое в равной мере затягивало ратификацию. Ибо «древние и естественные» союзники не знали, каково будет их завтрашнее положение относительно друг друга.

Понятовский рассказал ту часть истории, которую видел своими глазами: «Вильямсу удалось добиться быстрого успеха, поразившего всех, кому были знакомы медлительность русского двора тех времен и нерешительность императрицы Елизаветы… Посол предвкушал уже вознаграждение… Однако вместо свидетельства о ратификации курьер привез из Лондона письмо государственного секретаря, содержавшее такие строки: „Вы навлекли на себя немилость короля, уронив его достоинство тем, что ваша подпись на документе стоит после подписей русских министров…“

Он подписался первым на экземпляре, оставшемся у русских, в то время как они действительно расписались первыми на экземпляре, посланном Вильямсом своему монарху… Казалось, нет ничего проще, чем исправить ошибку. Русские министры… без труда согласились обменять экземпляры, и курьер Вильямса вновь отправился в путь». Но когда он «привез наконец желанную ратификацию в Петербург, декорации уже переменились» [557] .

Последние слова очень деликатны. В действительности декорации с грохотом рухнули на сцену, придавив актеров. Первым пострадал Уильямс. Ратификация была вручена в Петербурге 1 (12) декабря 1755 г. А через четыре дня — 16 января — в Вестминстере Англия и Пруссия подписали другую конвенцию, как гром поразившую прежних союзников. Россия заявила, что договор Георга II и Фридриха II невозможно «сообразить» с «должной между союзниками откровенностью» [558] .

В одночасье Уильямс сделался из уважаемой персоны «попугаем на острове Борнео». Причем без малейшей вины. Ведь лондонское начальство крайне скупо делилось с ним информацией о параллельных переговорах. Теперь сэру Чарльзу предстояло убеждать русскую сторону, что одна конвенция ничуть не противоречит другой. Это было непросто, если учесть, что Бестужев десятилетиями числил себя среди самых непримиримых врагов Фридриха II и успел внушить своей ученице сходное мнение.

«Недавно великая княгиня открыла мне свои чувства касательно прусского кроля, — писал дипломат еще в октябре 1755 г. — Она не только убеждена, что он исконный и самый опасный враг России, но, похоже, у нее есть и личная неприязнь к нему… Она сказала, что… король, несомненно, есть худший из людей в целом свете». Любопытное заявление для человека, обязанного своим статусом именно Фридриху II.

С тех пор как Екатерина сделалась великой княгиней, прошло более десяти лет и миновало множество политических коллизий, когда принадлежность к прусской партии играла против нашей героини. Из труднейших положений ей приходилось выбираться самой, не имея опоры в далеком покровителе. Но не это стало главной причиной неприязни Екатерины к Фридриху. Такие гордые, чувствительные натуры не забывают посягательств на свою волю, попыток помыкать ими. Великая княгиня не могла простить королю, что он когда-то смотрел на нее как на «свою» креатуру, считал себя вправе распоряжаться ею и матерью. Внешне податливая и даже угодливая, внутренне Екатерина обладала развитым чувством собственного достоинства, а оно неизменно приводило ее к конфликту с теми, кто стоял выше. Будь то неделикатная Елизавета или циник Фридрих.

Однако если в октябре отзыв нашей героини был вполне приемлем для Уильямса, то после подписания Вестминстерского трактата картина изменилась. «Она призналась мне, сколь поразило ее известие о договоре с Пруссией, — доносил сэр Чарльз 11 апреля 1756 г., — но после того, как договор сей был разъяснен ей канцлером и мною, у нее не осталось против него никаких возражений». Уильямс выдавал желаемое за действительное. Бестужев и его ученица примирились с неизбежностью. Ничего другого им не оставалось, если они хотели продолжать получать субсидии.

В угоду дипломату Алексей Петрович немедленно присовокупил к донесениям русского посла из Лондона свои разъяснения, которые продиктовал ему Уильямс, и в таком виде передал на высочайшее имя: «Петербургская конвенция уже склоняет короля прусского к умиротворению… Слава самой императрицы, утвердившей мир единым росчерком пера, ничуть не менее, чем ежели бы он был достигнут блистательной победой» [559] .

Слова, слова, слова! Неудивительно, что им не предали значения. После случившегося стоило ли Уильямсу ожидать быстрой ратификации договора? Документ стремительно терял смысл. Сэра Чарльза беззастенчиво водили за нос, уверяя, будто проволочки с ратификацией происходят то из-за радикулита Елизаветы Петровны, то из-за ушиба правой руки. Словом, императрица ни под каким видом не может держать перо. Наконец, 14 (25) февраля подпись была получена, однако в трактате появился новый пункт: конвенция вступала в силу только в случае нападения Пруссии на владения Англии. Тем самым Россия показывала, что для нее не может быть никакого совмещения договоров: один исключает другой.

Вместе с ратификацией Уильямс получил «секретнейшую декларацию»: «Британское министерство не может не припамятовать, что негоциация никогда ничего другого в виду не имела, как только воздерживать прусского короля от всякого скоропостижного предприятия и учинить ему сильную диверсию» [560] . В Лондоне были возмущены, как сэр Чарльз осмелился принять подобный документ. Государственный секретарь по иностранным делам граф Роберт Холдернесс выговаривал послу: «Удовлетворение, которое Его Величество получил из присланного Вами отчета, что обмен ратификаций, наконец, состоялся, было сведено на нет врученной Вам декларацией» [561] . Советники Георга II полагали, будто конвенции «за» и «против» Пруссии можно примирить между собой. «Моей идеей было совместить эти два договора» [562] , — признавался премьер-министр герцог Томас Ньюкасл.