Чтение онлайн

Тихо и долго разговаривали братья, сохраняя перемирие. Бабы в балагане чутко прислушивались, но долетали только отдельные слова, фразы.

— Советам теперь не устоять…

— Белые генералы не удержатся… Юденича выкинули в Эстонию…

— А Колчака уже не остановить…

— Это по воде вилами писано…

— Уже известно, кого Деникин будет короновать на царство…

— Не удержится…

— Дай-ка твоего табачку…

На заре к балагану подъехал третий брат.

Спиридон спросил:

— Ты за белых или красных, Глеб?

— Я сам по себе, самостоятельный. Мне всякая власть — нож острый. Шкуро тоже хлебушек подметает подчистую. Опять же мобилизации. И когда это кончится?

— Дело говоришь, Глеб Васильевич, — закурил Спиридон. — Это жизнь райская: ни белый, ни красный — сам себе господин. Да только где же ты такую жизнь видал?

— Верно гутарит Спиридон: на два стула не сядешь, разве что промеж них, наземь. Два и есть только цвета: белый и красный, — поддерживает брата Михей.

— И собирается белый цвет на Москву несметной силой! — говорит Спиридон.

— Вот увидишь, обломают они зубы о рабочие штыки: московский да питерский пролетариат — железный. Два года уже удерживают столицы. И мой тебе совет, от души, не ради агитации: бросай, Спиридон, косу, захватывай верных тебе казаков и чеши к нам в полк — командовать будешь ты, я буду комиссаром.

— Где он, полк? — насторожился сотник.

— Ушлый ты, братец! Приезжай — увидишь.

— Так куда ехать?

— Не хитри, не с бабой, приезжай в любую балку — встретим. Решайся перемирие кончается. Не вернется Россия к старому, попомни мои слова.

— Не могу. Вроде измены получится.

— Нет тут измены для народа. Наоборот, получишь от народа награду.

— Нет, чужой буду у вас… как чужой и тут.

— Поедем, Спиря, — горячо просит брата Михей.

— Я уеду, а Фольку с Васькой повесят.

— Бери их с собой!

— А мать?

— Скроется.

— Поедем, Глеб? — повеселев, спрашивает Спиридон.

— А скотину на кого оставлю? Нет. Воюйте уж вы, командиры.

Спиридон, однако, оседлал своего коня. Михей тоже взял седло и стал ловить свою белоногую кобылу, резвую и норовистую. Она не давалась даже Глебу, коноводу.

Невдалеке послышались выстрелы. К балагану подлетел Федька.

— Дядя Михей, спасайся, за мной скачут белые!

Кто-то нарушил перемирие. Белые всадники приближались. Михей беспомощно стоял с седлом в руках.

— Не судьба, Михей! — сказал Спиридон. — Скачи живо. Брось кобылу. Садись на моего, твоей не уступит. Месяцем зовут!

— А мою Зорька! — Михей вскочил на коня и помчался за Федькой.

Глеб держал своего коня, который мог увязаться за Михеем, а Спиридон уже ласково потрепал гриву Зорьки — кобыла неожиданно присмирела, услышав топот, и новому хозяину далась.

— Кто тут был? — подскакали белые конники.

— Два пацана, станичники, — ответил Спиридон.

— Вот мать иху так! Ночью прибыл какой-то полковник и разматерил атамана и есаула за перемирие — красных, говорит, тут на одну понюшку не хватит, а вы с ними миры заключаете.

— Что за полковник?

— По фамилии Арбелин.

— Эге, — свистнул Спиридон, — знакомая фамилия, служили мы у него в полку. Где он квартирует?

— Наверное, в «Бристоле», а может, и в «Гранд-отеле».

— Это шишка крупная, тут он неспроста, надо с ним повидаться.

— Уже слышно: всем идти на Москву — и больным, и легко раненным, до пятьдесят лет — всем под ружье.

— Всю жизнь казаки шли на Москву — и ни разу не взяли! — говорит Спиридон.

— Ты к чему это, сотник? — покосился волчьей сотни казак. Запорожская Сечь разве не грабила Москву?

— К тому, что теперь непременно возьмем, — опустил глаза сотник.

— Выпить есть? — спросил волчак.

— Вон у хозяина спроси, — Спиридон показал на Федора.

— Ваши бабы? — облизнул губы волчак, видя Марию и Фолю.

— Наши, жены, с левого края моя, а с правого брата.

Услышав это, Глеб направился к Марии и завел с ней разговор. Казаки повернули в станицу.

По причине болезни печени князь Арбелин прибыл в станицу подлечиться целебной водой. Заодно возглавил тощий гарнизон, инвалидную команду. Все боеспособные силы ушли на северный фронт. Наступал самый решительный момент гражданской войны — поход Деникина на Москву.

За последние годы Арбелин почти не изменился, по-прежнему не сделал никакой карьеры и даже чином не вырос. Служил он давно по инерции. Его княжеское происхождение и философия — а он был философом — никого не интересовали. В белой армии была масса офицеров из низов, взводных ванек, и им вряд ли пришлись бы по душе аристократические теории князя.

Белый комендант занял люкс в «Гранд-отеле», свез туда половину курортной библиотеки, запасся винами, толковым поваром и искал хорошее общество. В станице он встретил знакомого Александра Синенкина. Арбелин принадлежал к тому типу людей, о которых сказано, что их сгубило салонное остроумие. Его конек — фраза. Похлебывая из тонкого бокала, в мерцании свечей и золотых корешков книг, князь просвещал станичных собеседников. Кроме Александра, к нему приходили по вечерам новоиспеченный директор курортов, несколько медиков, имеющих частные лечебницы, две-три дамы сомнительной репутации, занесенные сюда ветром войны.

— Господа! Главное: происхождение. Вот и наш уважаемый агроном Александр Федорович утверждает, что все дело в корне. Однажды мы с ним оказались в чужом городе и изучали по книгам древнейшее дно моря, некогда плескавшееся на месте Кавказа. Мы «штурмовали» с ним белые твердыни Эльбруса, «разыскивали» в старых моренах стоянки первых людей и пришли к выводу, что Кавказ — легендарная, оставшаяся лишь в преданиях родина, праколыбель человечества.

Поскольку это был главный постулат новой теории князя, тут станичный философ возбуждался, начинал ходить по яркому ковру, поднимая палец к голове.

— Я допускаю, что цветные расы действительно произошли от обезьяны. Что касается меня и, вероятно, вас, господа, то мы произошли не от обезьяны, а от белого бого-человека, прилетевшего из глубин Вселенной. Богочеловек поселился, естественно, на горах, дал начало горному человеку-гиганту, от которого пошел европейский мир, германцы, отслоившие от себя франков, саксов, бриттов, скандинавов.

Арбелин старался говорить красочно, воздействуя на слушателей своего салона.

— Господа, ясно, как день, нет никакого бога, иначе бы он вмешался в богомерзкие людские дела…