Чтение онлайн

А дел за войну накопилось уйма. Казна станичная пуста, пока и атаману жалованье не идет. С казны и начинать решил. Обмозговал и предложил гласным старикам продать карачаевцам под выпаса Голубую балку — там одни каменья да маки растут.

Еще вопрос: кому будут присягать молодые казаки — Деникину, Шкуре (казакам чуждо несклоняемое окончание) или, по старинке, династии Романовых, перебитых в подвале Екатеринбурга?

— Народу, — разъяснил посмеивающийся в сторонке Арбелин. Он же предложил третий вопрос: принять в казаки всех желающих мужиков, иноверцев.

Старики не поверили ушам, попросили повторить, складывая ладони в слуховые трубки.

— Мужиков надо принимать в казаки, — не заспесивился князь.

— Ваше сиятельство, — нахмурился атаман. — Казак есть божьей, особой царской милостью человек. Как архангелы при боге на небеси, так казаки при земных владыках. А ежели вы шуткуете, мы это понимаем — не пальцем деланы!

Князь объяснил, что казаки тоже вышли из мужиков, хотя когда-то говорил другое, припомнил Спиридон, командир станичной сотни. Сейчас же выгодно копить силы разными путями. Став казаками поголовно, народ русский спасет себя и веру от коммунизма. Старики посопели носами, но делать нечего — стратегия! В душе гласные решили не принимать всерьез новоказаков, если таковые пожелают быть. Таковые пожелали, душ сорок среди них несколько греков, армян, немцев, евреев. Атаманский писарь Санька Тристан внес их в Казачью книгу, родословный свиток станичников, документ о жизни и смерти.

Устроив дела станицы, Федор в чихирне за кружкой кислого вина решил устроить наконец судьбу дочери. Тошно смотреть, как изнывает молодая, здоровая баба. Надумал атаман повенчать дочь с отцом ее детей, Глебом Есауловым. А будет упираться, поганец, миром посечь, слава богу, теперь они, Синенкины, правят станицей.

И время свадебное подошло — зимние святки.

И вот в полном блеске атаманских регалий вошел подвыпивший Федор в хату Есауловых. Чтобы показать свою власть, не стал сметать снег с валенок, так и вошел в снегу. Глеб и Прасковья Харитоновна вечеряли. Чарочки по столу похаживали.

— Хлеб-соль! — грозно рявкнул с порога атаман, покручивая ус.

— Милости просим, батюшка, — поклонилась атаману мать.

— Спаси бог, только от стола. Гутарить буду, сукин сын! — нагонял страха на Глеба Федор. — Нашкодил, кобель, и в кусты? Цыть! — И стукнул насекой по столу — чашки-ложки подпрыгнули.

— Ты чего, дядя Федор? — поднялся Глеб.

— А то, что судить тебя будем, мамая проклятого! Прасковья, дай-ка выпить чего, вот в мою кружку, — кружка у атамана на цепочке укреплена за серебряный пояс.

Выпил. Стал говорить тише.

— Глеб Васильевич, — заплакал Федор, — истерзал ты нас, душу вынул! Мы ведь Маруську за тебя прочили, Петра не хотели. Что есть у нас в доме возьми все, владей, только живите в законе, или тебе зятем атаманским мало?

— Да я разве против? — отлегло от сердца Глеба — думал, дознался атаман про его махинации с конями, которых дважды продал белой армии. Сами же вы отдали ее за Глотова.

— Прасковья, приведи Маруську, я их сейчас сам повенчаю заместо попа!

Когда Мария и Прасковья Харитоновна вошли в хату, Федор уже пел песни.

— Манька! Богом святым соединяю вас с Глебом и благословляю на долгую жизнь! — голос Федора стал торжественным, дрожащим, и дочери до слез жаль отца — гордость переборол, на поклон пошел!

— Поздно надумали, папанька! — отрезала Мария.

— А, недаром люди говорили, с Денисом-партизаном путалась, сука? Убью, нечистое племя! — поднял серебряный костыль.

Глеб перехватил костыль — и все замерли: в эту минуту ударил набат, тревога. Атаман побежал из хаты, за ним и Мария ушла.

— Господи, Сусе Христе, — крестилась Прасковья Харитоновна, — уж не Миша ли возвращается домой, дай-то бог!

Миша! Дивизия, где комиссарил Коршак, последний раз отвоевывала Предгорье. Командир головного полка Михей Есаулов поднял коня, вжикнул шашкой из ножон — и понеслась казачья лава в буденовках. Белые бежали до Эльбруса — красные не отстают. Белые перескочили перевал, скатились к Черному морю. Арбелин-князь отбыл в неизвестном направлении. Спиридон с остатками своей сотни отсиживался в глухих горах. Атамана взяли в плен. Федька-пулеметчик пытался вырвать из рук отца знак власти, насеку. Федор простодушно хлопнул по лбу святотатца, прикоснувшегося немытыми руками к атрибуту, освященному в храме при большом молении. Красноармеец вскипел и влепил отцу пощечину. От такого неслыханного позора Федор заплакал — и этого подлеца он нянчил, учил джигитовать! И ожесточился сердцем. Денис Коршак назвал его атаманом-куклой, пытаясь спасти от расстрела.

Федор выплюнул красную слюну и громко крикнул:

— Кто кукла? Брешете. Я атаман! Вот Хавронька и взаправду кукла.

Февронья пришла в ЧК, затянулась цигаркой, говорит Быкову:

— Интересный человек дивизионный комиссар. Атаман кроет по матушке Советскую власть, а комиссар его уговаривает! Вот так комиссар!

— Он уже предревкома, — говорит Быков, не поднимая головы.

— Вот так предревкома!

— Сядь, не мельтеши перед глазами, дай документы досмотреть.

— Я настаиваю на расстреле атамана!

— Ты не член трибунала, твое дело вести следствие.

— Вы что, забыли астраханские пески? Цацкаться будете с белыми контрами? Предупреждаю: сообщу куда следует, до самого товарища Ленина дойду! — истерически всхлипнула Горепекина.

— Ты имя Ленина употребляй к делу! И брось демагогию разводить! Предревкома ей не таков! Забыла, кто тебя вывел из этих песков? А что положено по закону, то и сделается.

Горепекина схватила лист бумаги и быстро застрочила карандашом. Быков злится:

— Штаны бы ты сняла, товарищ Горепекина.

— Как — сняла? — побелела Февронья.

Быков улыбнулся:

— Юбку то есть надела бы. А то людей пугаешь. Баба, она должна все-таки в юбке ходить. Это и у Карла Маркса написано. Мужская, говорит, одежда портит бабу, на характер и поведение влияет.

— Брешешь, у Маркса равноправие на все!

— А вот написано! В «Капитале».

— Не читала.

— А ты почитай. Маркса читать полезно. Или вот ты тельняшку носишь. А на каком, позвольте, корабле вы службу проходили?

— Брось, Быков, чего привязался, — вступается Васнецов. — Душа у нее наша, знаешь, ну и пусть носит себе штаны на здоровье.

Ревтрибунал приговорил Федора к расстрелу.

Повели атамана за Синий яр.

Тихо идет атаман, бороду уронил на грудь да цигарку последнюю докуривает.

Выскочила из проулка простоволосая Мария, закричала:

— Папанька! Пустите его! Пустите! Это наш папанька! Помогите! Караул!..

— Вон отсюда, сучка атаманская! — толкнула ее Горепекина, присутствующая при исполнении смертных приговоров.