Молоко волчицы
Шрифт:
Тем временем собиралась толпа, услыхав, что дядя Анисим бьется в приступе пророчества. Хмурились казаки, жалостно пригорюнились бабы, онемело таращили глазенки младенцы на руках.
Прямо показывая на толпу, Анисим кричал:
«Вот народ живет отдельно и между народами не числится… Я решился говорить, я, прах и пепел… Слушайте, князья содомские, внимай, народ гоморрский! Перекуют мечи на орала и копья на серпы… Не умолкну ради Сиона и ради Иерусалима, не успокоюсь, доколе не взойдет, как свет, правда его и спасение его — как горящий светильник…»
Из-за угла резво спешили двое на трех ногах — Ванька Хмелев и Серега Скрыпников. Следом, как крабы по сухопутью, шкандыбала ватага калек, человеческие обрубки двух войн на колесиках и деревяшках. В глазах идиотическое веселье перед бесплатным представлением и присущее калекам «все позволено». Разя сивухой — из дегтя, что ли? — инвалиды уселись в первый ряд и сделались серьезными и грустными.
«Пыль и прах будут падать на тебя с неба, которое сделается медью над тобой, а земля под тобой железом. Жизнь твоя будет висеть пред тобой, и не будешь уверен в жизни твоей!»
— Дедушка! — кричали из толпы. — Скажи, родимый, скажи — какие народы царствовать будут?
«Народ Авраама, Исаака и Иакова, народ Рахили и Лии, породивших бесчисленное племя. Кто исчислит песок Иакова и число четвертой части Израиля? Вот народ как львица встает и как лев поднимается, не ляжет, пока не съест добычи и не напьется крови убитых. Расстилается он, как долины, как сады при реке, как алойные деревья, насажденные господом. Высоко стоит он, как кедры ливанские. Бог вывел его из Египта, быстрота единорога у него, пожирает народы, враждебные ему, раздробляет кости и стрелами разит весьма жестоко. Восходи г звезда от Иакова, встает жезл от Израиля…»
Народу сбегалось все больше. Иные бабы громко голосили, становясь на колени.
«Авраам жил семьсот лет и, насыщенный жизнью, приложился к народу своему. Его сын Иаков боролся с Некто. И сказал ему Некто: отныне имя тебе не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с богом и человеков побеждать будешь. Вы будете царством священников и народом святым. Умножу семя твое, как звезды небесные, как песок морской, и овладеет семя твое городами врагов…»
— Святой, святой! — всхлипывали монашествующие богомолки с посохами в руках.
В руках Луня блеснула серебряная киюра, как жезл пророка.
«Господь дал обет о земле Аврааму, Исааку и Иакову, о земле с городами и домами, наполненными всяким добром, которых они не наполняли, с колодезями, высеченными из камня, которых они не высекали, с виноградниками и маслинами, которых они не садили, и будут есть и насыщаться. И еще говорил им: господь, бог твой, ведет тебя в землю добрую, где потоки воды, источники и озера выходят из земли и гор, где пшеница, ячмень, винные лозы, смоковницы и гранатовые деревья, маслины и мед, в землю, где камни, железо и из гор которой будешь высекать медь…»
Голодные станичники глотали слюну, слушая о пшенице, смоквах и меде земли обетованной. Лунь наступал на людей, минуя калек, плачущих уже свирепыми слезами.
«Слушай, Израиль, ты теперь идешь за Иордан, чтобы овладеть народом, который больше и сильнее тебя, городами большими с укреплениями до небес, народом многочисленным и великорослым. Знай же ныне, что господь, бог твой, идет пред тобой как огонь поядающий…»
Громко засмеялась Нюська Дрючиха — сиськи торчком, впрочем, по другому поводу: о чем-то шепталась с подружкой, показывая удивленно невиновными глазками на молодого, рослого, как Голиаф, армянина, что вез на продажу чувяки и тоже внимает станичному пророку. Лунь перехватил взгляд Нюськи и передислоцировался:
«Плоть их плоть ослиная, и каждый ржет на жену другого… Женщины, обвязавшись тростниковым поясом, сидят на улицах, сожигая курение из оливковых зерен. И когда какая-либо из них, увлеченная проходящим, переспит с ним, — попрекает своей подруге, что та не удостоена того же, как она, и что перевязь ее не разодрана…»
Пророк взял кирпич, замесил на нем горсть навоза и пёк лепешки, изображая на кирпиче осаду Иерусалима чертежом:
«Я снял с себя одежду мира и оделся вретищем моления моего, буду взывать к вечному Всецарю… Что этот кирпич и лепешки из кала? Будете есть хлеб весом и в печали, а воду пить мерою и в унынии»…
— Когда повернется планида назад? — вопросил тусклый старик Излягощин, сморкаясь на стенку. — Когда все переменится?
«Может ли барс переменить пятна свои?.. Я вооружу египтян против египтян; и будут сражаться брат с братом, и дух Египта изнеможет, и земля опустеет… Ты сокрушил ярмо деревянное и сделаешь вместо него ярмо железное… На том месте, где псы лизали его кровь, псы будут лизать и твою кровь, Израиль…»
— Господи, что нам, господи? — вопияли богомольные старушки.
«Острите стрелы, — советовал им будто захмелевший Анисим, наполняйте колчаны… Пожирал меня, грыз царь Навуходоносор, наполнял чрево свое сластями моими и испражнял меня…»
Тут чуть не вышла конфузия дядя Анисима. Неожиданно возник у него конкурент, новый обаятель, тщедушный, белобрысый Ваня Летчик, слабоумный, выдающий себя за авиатора. Он действительно в задрипанной фуражке пилота и в солдатской шинели без хлястика и пояса, а дядя Лунь успел подпоясаться цепью. Наверняка всего лишь подражая Луню; дурачок тоже прокричал:
— Все подыму огнем!
Лунь, которого огонь любимая тема, оторопел, смешался и вознегодовал до судорог:
«О камень преткновения! О скала соблазна!.. Дети века сего — дети блуда… Они сеют ветер и пожнут бурю… Берут псалтирь и тимпан, и свирель, и гусли, и пророчествуют… Неужели и Саул в пророках?.. Если восстанет среди тебя пророк или самовидец, предайте его смерти… — И порицал народ, отвращая его от конкурента: — Воспитанные на багрянице жмутся к навозу».
– И надвигался на Ваню с и е р у с а л и м с к и м кирпичом.
— Кто ты, кто ты? — испуганно пятился Ваня в толпу.
«Что ты спрашиваешь об имени моем? Оно чудно… Я начну и кончу… Сей Ездра [15] вышел из Вавилона, — рассказывал дядя Анисим о себе в третьем лице словами Писания, — он был книжник… В месяце Кислев, в двадцатом году, я находился в Сузах, престольном городе. Я был виночерпием царя и описатель происшествий, дееписатель…»
Ваня Летчик жил подаянием. Какая-то бабушка подала ему ржавый калачик. Дядю Анисима аж перекосило. Самому ему плата не от мира сего даруется, а калачик он посчитал признанием Вани и повернулся уходить:
15
Собиратель древнеарабских сказаний и поэм, переработанных евреями в Библию (по мнению Ф. Энгельса).