Чтение онлайн

Можно быть неверующим человеком, но совершенно нельзя понять, как можно быть веселым неверующим человеком?

Надо тогда плакать, плакать день и ночь, в постоянном сознании полнейшей бессмысленности человеческого существования. Тогда нужно постоянно быть в тоске, что кто-то над тобой сыграл ужасную шутку, вложив в тебя какие-то неясные стремления к безусловному добру и истине и потом все это свел к куску разлагающегося тела.

Можно быть неверующим человеком, но тогда нужно носить в своем сердце неизбываемую, постоянную тоску.

Можно быть неверующим человеком, но нужно иметь достаточно честности и смелости сказать, что вы, верующие, – счастливейшие существа, что ваша вера есть мечта, но мечта, отнять которую – значит отнять самое лучшее, что у человека есть.

Вот если человек домучается до того, чтобы так сказать, он будет уже на грани между неверием и верой.

Бесовское наваждение, царящее в мире безбожия, в том и состоит, что люди торжествуют, веселятся и чувствуют себя победителями оттого, что убили в себе самое лучшее, что было в их душах.

Когда смотришь на толпу людей, наряженных, накрашенных, веселых, возбужденных, идущих по этой жизненной дороге так, как будто бы они действительно знают, зачем и куда идут, и подумаешь, что все это люди неверующие, разве не чувствуешь ты себя как в доме сумасшедших? И когда приходит на исповедь мать и говорит со слезами, что сын ее перестал верить, ты как бы видишь, что вот еще один занемог и пристал к толпе безумных. Наше чувство скорби о потерявших веру особенно сильно потому, что мы-то ведь знаем, что вера не мечта, не греза, а самая святая истина и при этом истина, дающая человеку счастье, радость, мир, покой, смысл жизни, и что все это отнимается пустой, фельетонной фразой о «сгущенном воздухе и электричестве».

Когда подумаешь обо всем этом, есть от чего страдать и плакать, видя человеческое неверие.

Много всяких мудреных и ученых опытов и исследований сделано над составом материи. Химия и физика и целый ряд других естественных наук исследуют и изучают природу, но что такое жизнь, как было и есть, так и навсегда останется для этих исследований тайной. В этом чувствовании жизни заключается самая непоколебимая основа нашей веры в бессмертие и загробную жизнь. Надо почувствовать внутреннее течение, самый внутренний состав того, что есть жизнь, то, что содержится в твоей собственной душе, созданной по образу и подобию Божию. Для того, чтобы стать верующим человеком, для этого не нужно знать мудреных доказательств бессмертия, нужно лишь широко открыть свое сердце для этого чувствования жизни и тогда твой внутренний бессмертный мир предстанет перед тобой в такой несомненности, твое тело, материальное твое бытие представится тебе до такой степени явно иным началом, чем этот открывшийся тебе внутренний мир твой, что не понадобится никаких логических и научных для веры в бессмертие доказательств.

Тогда никакие пустые слова о «сгущенном воздухе и электричестве» не смогут отнять у тебя «этой» великой драгоценности – веры, которая есть не «поповский обман» и не несбыточная греза, а самая несомненная, самая непоколебимая правда.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

В Москве умирает великий пастырь, настоятель храма во имя святых Адриана и Наталии, о. Александр Стефановский.

Я только что был у него, и мне хочется начать свою сегодняшнюю беседу с этого всю душу наполняющего впечатления.

Я знал о тяжкой, смертельной болезни о. Александра – у него рак желудка – и пришел к нему проститься. Я не знал, пустят ли меня. Я часто бывал у него и раньше, когда возникали какие-либо сомнения, когда сам не мог решить какого-нибудь сложного вопроса, именно у него можно было найти всегда благодатный, истинно духовный ответ. Но на этот раз я пришел не за этим, я шел проститься с ним. И когда я вошел в его комнату и увидал его, лежащего на постели, перекрестившегося, как всегда, при начале разговора и едва внятным голосом приветствовавшего меня, я почувствовал, что здесь уже совершается Таинство смерти. Но что же услыхал я и что я увидел? Я увидел счастливейшее лицо, как будто бы человек испытывал не страшные предсмертные страдания, а как будто бы перед ним открывалось нечто до такой степени радостное и светлое, что невольно отражалось и на его лице. И сказал он мне:

– Прошу ваших святых молитв, а когда умру, я весь в руках Церкви, прошу вас тогда особенно молиться о моей душе, – и дальше, после большой паузы, прибавил:

– Я своим сказал, Господь нас так любит, что всегда делает для нас самое лучшее, и если я умру, зачем же вам плакать, ведь это все из любви ко мне Господом делается, и самая смерть моя из любви Его ко мне.

Почему я сейчас вспомнил и почему я сейчас заговорил об этом? Я все время думаю об этих словах и все время испытываю необычайное чувство, как будто бы в этот-то страшный момент церковной жизни сказано какое-то самое нужное мне слово, хотя я уже ни о чем не спрашивал своего старца. Это слово о Церкви. Так устроить свою душу, чтобы в самых тяжких физических страданиях испытывать такую радость, такой мир, такую любвеобильность, такой покой, такую веру, такое упование, для этого нужно не только быть самому великим духом человеком, но нужно жить жизнью Церкви.

Вне Церкви нет истинного христианства и вне Церкви нет полноты истинного спасения. Да и в природе являет Себя Господь, и, созерцая жизнь вселенной, видим черты Творца Небесного, но полнота откровения дана в Слове Божием. И в нас заложены черты добра, и мы есть образ и подобие Божие, но достигнуть полноты спасения можно не этими своими хорошими чертами души, а вот этой полнотой благодати Божией, содержащейся в Церкви.

Когда задают вопросы о том, можно ли спастись язычнику, который совершенно не знает о Христе, можно ли спастись людям, которые ничем не виноваты в том, что они не знают Церкви и христианства, это все праздные, ненужные, казуистические вопросы, ибо Господь распорядится так, как нужно с каждой человеческой душой. Но нам, нам-то открыто, что спасение лишь в истинной Церкви. Вот это нас касается, и это повелевает нам не безразлично относиться к тому, пребываем ли мы в истинной Церкви или нет. Ибо здесь идет речь не о каком-либо желании или нежелании нашем, каком-то капризе – это нам нравится, а это не нравится. Здесь идет речь о единственно важном в жизни земной человека – придет ли он через эту земную жизнь свою ко спасению.

Потому и вопрос, в истинной ли мы Церкви, имеет для нас не кабинетный, отвлеченный, а самый жизненный, самый важный для нас смысл, и непременно мы должны решить его, если не избираем сознательно пути погибели.

Вот потому в древней Церкви, когда это ощущалось всеми, так строго стоял вопрос о том, что требуется от членов Церкви, чтобы они могли считать себя принадлежащими к ней. Тогда не было такого положения, что верующие точно какое-то одолжение делают тем, что они не отпадают от Церкви. Тогда Церковь не ставила вопроса – хочешь ли ты исполнять то или иное, а категорически требовала исполнения своих законов.

Церковь не послабляла своих требований из-за того, что это трудно для понимания или исполнения, она возвещала истины, которые должны принять верующие, чтобы быть членами Церкви, и ограждала себя самыми строгими, самыми решительными мерами, отлучая от Церкви, запрещая в священнослужении.

Мы живем в эпоху возрождения Церкви.

Эти слова могут казаться странными, как, в самом деле, в эпоху торжествующего безбожия говорить о церковном возрождении?! Но это именно так. И потому строгость в требовании исполнения церковных законов также возрождается.

Это не черты характера того или иного отдельного пастыря – строгость, суровость, обязательность церковных законов, а это есть дух церковной современности.

О. Александр был любвеобильнейшим человеком, который никогда не возвышал голоса и который мне теперь сказал фразу, залившую меня краской стыда. Он просил у меня прощения и прибавил:

– Ведь я, иногда, позволял себе возражать вам.

Так он чувствовал свое великое смирение. И что же, разве о. Александр считал для себя или для своей паствы возможным нарушение церковных законов, церковных правил?