Чтение онлайн

Несколько каганских рангов существовало в Тюркском каганате. Китайские средневековые хронисты обычно называли всех каганов, помимо верховного, малыми. В свое время П.М. Мелиоранский предположил, что у древних тюрок имел хождение титул кичиг (малый) кагана — наряду с улуг (великим) каганом [1899, с. 110]. Но иногда малые каганы в тех же династийных хрониках обозначены титульными прозвищами — и, ини, кюси, кюби и др., причем некоторые из них были наследственными (см., например: [Бичурин 1950, c. 263, 270, 285; Liu Mau-tsai 1958, p. 155]). Кичиг кагану П.М. Мелиоранского ближе прочих соответствовал, очевидно, ини-каган, так как тюркское значение ини — «маленький, молодой, младший брат». Таким образом, этот каганский ранг был действительно «малым» [Hirth 1899, p. 80].

Малый каган в литературе расценивается по-разному — то как помощник правящего государя и его ближайший родственник, то в качестве заранее назначенного наследника [Потапов, Грач 1964, с. 95; Giraud 1960, p. 212]. В тюркских рунических памятниках тоже изредка фигурирует низшая «номенклатура» — Инэль-каган и Бёгю-каган. Эпизодичность их появления в рунических текстах не обязательно свидетельствует о кратковременности существования вторичного каганства, как полагал Р. Жиро [Giraud 1960, p. 73]. Традиционность его для центрально-азиатских номадов нам может быть очевидна из эпосов. Однако теперь речь идет не о родовых и племенных улусах, а о государстве-каганате.

В тюркской государственной структуре высшие посты распределялись между представителями рода Ашина. Разверстку каганских должностей в конце VII в. в Восточно-Тюркском каганате лаконично, но исчерпывающе изложил С.Г. Кляшторный: «В 699 г. Капаган (каган. — В.Т.) сделал своего сына Бёгю „малым каганом“ и назначил его правителем западной части каганата, то есть области, номинально управлявшейся… Могилянем (племянником Капагана. — В.Т.). Титул кагана получил и второй сын Капагана — Инэль… Во время походов 715–716 гг., которыми руководил сам Мочжо (т. е. Капаган. — В.Т.) Бёгю оставался в ставке как правитель государства» [Кляшторный 1964, с. 37]. Младший правитель, остающийся дома во время отлучки верховного сюзерена, нам уже знаком. Конкретною древних тюрках в одном китайском сочинении VIII в. содержится такая информация: «Имеются также каганы, стоящие по положению ниже еху (т. е. ябгу — главы правого крыла. — В.Т.), и имеются предводители крупных фамилий, живущие дома, которые называют друг друга и кэхань (каган). Туцзюэсцы (тюрки. — В.Т.) называют дом „и“, и это название означает „каган дома“» [Таскин 1984, с. 306].

Историки неоднократно обращали внимание на данное явление в тюркской государственности. Встречающуюся в текстах китайскую транскрипцию и кэхань расшифровывают как уй-каган или дб (или эв) — каган, т. е. тюркское «дом-каган». При этом одни исследователи объясняют значение титула как повелитель своего рода или семьи, другие — как государя, постоянно пребывающего в главной ставке [Таскин 1984, с. 305; Golden 1980, p. 100; Golden 1982, p. 46]. Вероятно, Бёгю и стал таким дб-каганом (схема 9).

Однако это не полная аналогия с эпическим «мудрецом»-соправителем. Ведь в Тюркском каганате жреческая функция еще не обрела специальных исполнителей, и контакт с Небом осуществлял сам верховный каган, что являлось одной из основных его прерогатив (см.: [Кляшторный 1977, с. 14–15; Кляшторный 1986, с. 321]). Тем не менее, именно институт дб-каганов, «ленивых королей» можно считать (вслед за П. Голденом) предшественником знаменитого хазарского двоевластия [Golden 1982, p. 46, 62].

Литература по проблеме сосуществования у хазар номинального и реального государей огромна. Нам важно лишь напомнить, что номинальный каган являлся воплощением сакральности власти; он жил в затворничестве, олицетворяя своим здоровьем и благополучием здоровье и благополучие державы и народа. В случае одряхления кагана его могли сместить или убить (см., например: [Ковалевский 1956, с. 147; Минорский 1963, c. 195]. Реальный же правитель, несмотря на свое полновластие, занимал в иерархии низшее место по сравнению с каганом. Трон его стоял справа от каганского, и титуловался он в разное время не только каганским званием — каган-бек, но еще и княжескими — «просто» бек и дб-шад [Заходер 1962, с. 209, 211]. Взаимоотношения на вершине хазарской правительственной пирамиды близки эпическим аналогам — особенно отраженным на наших схемах 3 и 7. С учетом же взаимного расположения тронов их можно уподобить также связи монгольского улусного хана и бэки (схема 8).

Еще одну аналогию дает история Золотой Орды конца XIII в. Беклербек Ногай являлся главой правого крыла (западной части) государства и одновременно считался «хранителем» обычаев и заветов Бату, фактического основателя Золотой Орды. Кроме того, с 1270-х гг. Ногай обрел положение «старшего в роде» среди Джучидов [Рашид-ад-дин 1960, c. 83, 84, 105]. Однако попытка играть главенствующую роль в государстве рассорила его с большинством монгольской знати, и в конце концов его постигла та же участь, что и неудачливого узурпатора Тэб-тэнгри.

На общеисторическом уровне возможно ставить вопрос о происхождении административно-сакрального дуализма в ранних политиях. Многочисленные факты сосуществования наряду с «вождями» «мудрецов» не только в кочевой степи, но и в других регионах, в том числе и вне Евразии, позволяют усматривать некую общую закономерность. Именно в общеисторическом, глобальном ракурсе она сформулирована Л.Е. Куббелем и заключается в «общей тенденции… в сторону разделения и появления специализированных носителей отдельных видов власти» [1988, с. 98], в данном случае военно-административной и сакрально-жреческой. Л.Е. Куббель обозначил три основные первичные ветви разделения власти — жрец, военачальник и вождь. Причем сочетание в одном лице жреца и военного предводителя не зафиксировано в этнографической литературе [1988, с. 98] [5] , равно как и, добавлю, в эпических сказаниях и письменных источниках. Конечно, исключая те случаи, когда все функции власти концентрировались в единой персоне правителя.

Причина появления указанной тенденции видится в усложнении социальных структур, невозможности для одного харизматического предводителя в полной мере осуществлять все функции управления. Специализация власти, таким образом, оказывалась тем глубже, чем более развитым и структурированным оказывалось общество. В абстрактной схеме это выглядело бы как появление особых функционеров — сначала порученцев-дружинников или придворных слуг, затем чиновников, а позже и специализированных ведомств. Но в таком раннесоциальном мире, как кочевой, этот процесс, как правило, тормозился в самом начале.

Во-первых, продолжали действовать традиции патриархального клана, которые заставляли соотносить регуляцию управления с иерархией линиджей и авторитетом аксакалов. Во-вторых, при относительной структурной стабильности самодостаточной кочевой экономики хозяйственные сферы деятельности верховной власти почти не проявлялись; каганы и беки становились общенародными лидерами лишь при решении политических задач. Экономическая малоподвижность приводила к консервации административной системы, ее пребыванию в рамках «установленных предками» обычаев управления (тёрю — об этом явлении см: [Трепавлов 1991; Скрынникова 1997, с. 45–47, 116–117]). Завоевывая регионы с оседлым населением, номады обычно заимствовали у новых подданных и институты управления ими, а степные институты власти оставались незыблемыми, и после распада огромных трансконтинентальных империй-каганатов они продолжали действовать в прежнем ритме, в соответствии с тёрю.

Начавшись в недрах первобытного кровнородственного коллектива, процесс разделения власти завершился в государстве. Формула данного процесса, сводящаяся к схеме 5, отразила тенденцию к дуальному членению власти. Это членение по мере социального развития модифицировалось и «обрастало» различными вариантами. На родовом уровне сказывались естественные возрастные отличия: сила являлась прерогативой молодежи, т. е. младших родичей, а жизненный опыт и житейская мудрость оставались за стариками. Так происходило пока внесоциальное разделение функций внутри первичной социальной общности (см. схемы 2 и 3).