Чтение онлайн

Голову этого Хованского, которая мечтала о царском венце, в последний раз Москва видела на плахе, откуда она скатилась на помост эшафота...

Теперь сын этого Хованского сидел в отдельном каземате Преображенского приказа, ожидая своей очереди.

Сидя в одиночном заключении, он невольно вспомнил страшные картины, которых он был зрителем.

Он видел, как подвезли отца к царскому дворцу села Воздвиженского. Несчастный претендент на царский венец был связан. В воротах показались сановники и уселись на скамьях... Шакловитый читает обвинение. Обвиняемый что-то говорит... Но ему не дают оправдаться... Стрелец стремянного полка на полуслове отрубает ему голову... За головою отца падает под топором и голова брата...

Вспоминается узнику еще более страшная, потрясающая картина... По Москве двигается похоронная, невиданная процессия... На санях-розвальнях, в которых вывозят из Москвы снег и сор, стоит гроб, и гроб волокут свиньи, запряженные цугом в мочальную сбрую, с бубенчиками на шеях и в черных попонах с нашитыми на них белыми "адамовыми головами"... Около свиней идут конюхи, в "харях"... Свиньи визжат и мечутся, и конюхи их бьют...

Это везли в Преображенское вырытый из могилы гроб Милославского, друга его отца...

Впереди процессии и рядом с свиньями в черных попонах идут факельщики с зажженными просмоленными шестами, а вместо попов палачи с секирами на плечах... Тут и скороходы, наряженные чертями, рога у них и хвосты, и черти погоняют визжащих свиней, а другие пляшут вокруг гроба... Вместо погребального перезвона "на вынос" черти колотят в разбитые чугунные котлы... Ко гробу, во время остановок, вместо совершения литии, подходил сам Асмодей с кошельком Иуды в руках, позвякивая "тридесятью сребренниками" и колотя по крышке гроба жезлом с главою змия, соблазнившего Еву в раю...

Процессия приближается к Преображенскому, где уже возвышается плаха... Несколько в стороне от эшафота высится на коне великан... Это о н с а м... Около него Меншиков, Голицын Борис, Ромодановский, Лефорт, Шеин...

Гроб подкатывают под навес эшафота, и палачи топорами отдирают крышку от гроба... Оттуда выглядывает ужасное лицо мертвеца... К гробу подходит Цыклер, за ним - седой как лунь Соковнин, тоже друзья его отца...

Дьяк что-то читает... Мало что слышно... Кругом сцепенелая от ужаса толпа...

– Вершить!..
– прорезывает воздух голос с а м о г о...

Палачи подходят к Цыклеру, но он тихо отталкивает их и сам всходит на эшафот.

– Православные!
– кричит он.
– Рассудите меня...

Но дробь барабана заглушает его слова...

– Вершить!..
– пересиливая грохот барабана, как удар кнута, потрясает воздух опять е г о голос...

Палачи бросили осужденного на плаху...

– Верши!
– е г о страшный голос...

В воздухе сверкает топор, и голова Цыклера, страшно поводя глазами, скатывается прямо в гроб Милославского...

На эшафоте и Соковнин...

– Верши!

Опять топор... опять кровь...

Все это вспоминается теперь Хованскому в его одиночном заключении...

– Господи! Камо бегу от лица е г о, - стонет несчастный.
– Аще возьму криле мои рано и вселюся в последних моря, и тамо бо рука е г о сыщет мя.

Он поднялся с рогожки и подошел к тюремному окну, переплетенному железом. За окном сидел воробей и беззаботно чирикал.

– Это душа отца моего, посетившая узника в заточении, - шепчут его губы.

Под окном прошел часовой, и испуганная птичка улетела. Узник стал на колени и поднял молитвенно руки к окну, в которое глядел кусок тусклого ноябрьского неба:

– Боже мой! Боже мой! Вскую мя еси оставил!

Под окном прокричал петух.

– И се петел возгласи, - бессознательно шептали губы.

Взвизгнул ключ в ржавом замке, и тюремная дверь, визжа на петлях, растворилась. Это пришел пристав вести узника к допросу.

Едва он вошел в приказную комнату, как дьяк, по знаку князь-кесаря, развернул допросные столбцы и стал читать:

– "На тебя, боярин князь Иван, княж Иванов сын Хованский, Гришка Талицкий показал: на Троицком подворье, что в Кремле, говорил ты, боярин, Гришке: бороды-де бреют, как-де у меня бороду выбреют, что мне делать? И он-де, Гришка, тебе, князь Ивану, молвил: как-де ты знаешь, так и делай".

– Подлинно на тебя показал Гришка?
– спросил уже Ромодановский.
– Не отрицаешь сего?

– Подлинно... не отрицаю, - покорно отвечал князь.

– Чти дале, - кинул Ромодановский дьяку.

– Да после-де того, - читал дьяк, - он же, Гришка, был у тебя, князь Ивана, в дому, и ты-де, князь Иван, говорил ему, Гришке: Бог-де дал было мне мученический венец, да я потерял: имали-де меня в Преображенское, и на генеральном дворе Микита Зотов ставил меня в митрополиты, и дали-де мне для отречения столбец, и по тому-де письму я отрицался, а во отречении спрашивали, вместо в е р у е ш ь ли, п ь е ш ь ли? И тем-де своим отречением я себя и пуще бороды погубил, что не спорил и лучше б-де было мне мучения венец принять, нежели было такое отречение чинить*.

_______________

* Это место в розыскном деле о Талицком не совсем понятно.

Вероятно, знаменитый старик Никита Моисеевич Зотов, приближенное лицо

к царю и носившее сан спатриарха всепьянейшего и всешутейшего

собора", ввиду раскольничьих убеждений князя Хованского, "шутейно", в

качестве шутовского патриарха, возводил Хованского в чин шутовского

митрополита и велел ему совершить от чего-то отречение. Тот и прочел

отреченный "столбец". А затем Зотов и спрашивал его по сочиненному

самим царем чину посвящения в члены "всепьянейшего и всешутейшего

собора". (Здесь и далее примеч. автора.)

– Говорил ты таковые слова?
– спросил князь-кесарь.

– Говорил, - не запирался и тут Хованский.

– И все это из-за бороды?

– Из-за бороды и из-за кощунства его, Микиты Зотова: "пьешь ли" вместо "веруешь ли".

– Да сей чин ставления сочинил сам великий государь, и за те слова твои ты учинился перед великим государем виноват.

– Те слова я Гришке говорил для того, что он меня словами своими обольстил, - растерянно оправдывался Хованский.