Чтение онлайн

18 Вот что сообщает о Султан-хане Джадукяре Кият-хан (из документа № 148 «Записка статского советника Могилевского о туркменской депутации, прибывшей в Астрахань с просьбой о принятии туркмен юго-восточного Прикаспия в подданство России»: «...Между тем персияне вторично послали свои войска на туркменцев, кои, находясь в рассеянии, не могли соединиться, а Ходжа с малым числом, наскоро при нем собравшемся, принужденный вступить в сражение, был совершенно разбит персиянами и сам лишился жизни. После сего несчастия товарищ его и одно-земец Султан-хан, всегда неотлучно при нем бывший, принял по смерти его начальство над туркменцами, которые по общему согласию представили и ему над собой такую же власть, какую имел его предшественник.

Сей-то Султан-хан присылал к генералу Ртищеву посланцев в Гюлистан, искал покровительства России туркменскому народу. Но когда о том было ему отказано по случаю заключения мира с Персией, то поколение гоклен, страшась силы персиян, отложилось от Султан-хана и сделалось некоторым образом зависимым от персиян, а он, вкдя власть свою поколебавшейся, удалился под покровительство хивинского хана, где и ныне находится. Поколение теке впоследствии оружием покорено хивинским ханом...» (Строки взяты из рассказа Кият-хана Могилевскому).

19. Случай с пленением Швецова горцами описан Александром Бестужевым-Марлинским в примечании к повести «Аммалат-бек».

20. Проверка Бакинской таможни, судя по записям Н. Н. Муравьева-Карского, проведена в конце 1820 — начале 1821 года. Автор умышленно сместил время, дабы не прерывать сквозной ход действия.

21. Приведены подлинные строки (в переводе) письма Мухаммед-Рахим-хана Кавказскому наместнику, генералу от инфантерии А. П. Ермолову. (Документ № 144. Сборник архивных документов «Русско-туркменские отношения в XVIII— XIX вв. (до присоединения Туркмении к России)».

22. Документ о разоблачении астраханской "депутации туркмен значится под № 148 в. вышеназванном сборнике.

Сыро поблескивали улицы и площади, омытые летним дождем. Замутнела вода а каналах, взъерошилась Нева. В голубом небе над Адмиралтейством висело молочное облако, и золотая игла тянулась ввысь, будто хотела пронзить его. Облако медленно плыло над Невой, наволакивая тень на Сенатскую площадь. На ней маршировали роты лейб-гвардии Преображенского полка. За Крюковым каналом, на Манеже, слышалось ржание лошадей: шла муштра конногвардейцев. Во дворе Гвардейского экипажа четко чеканили шаг моряки. Все это вливалось с грохотом множества карет, заполнивших Большую и Малую Морскую улицы, Невский проспект и Набережную...

Черный лакированный шарабан остановился на Каменном острове, во дворе большого дома с колоннами и множеством окон. Тотчас из подъезда выскочил слуга и, кланяясь вышедшим из кареты двум господам, гвардейскому полковнику и своему хозяину, кинулся за чемоданами. Господа быстро вошли в вестибюль, стали подниматься наверх.

— О боже мой, Николенька! Да неужто это ты! — тотчас послышался с парадной лестницы женский старческий голос.

Николай Муравьев, несколько опередив Никиту, взбежал на лестничную площадку и по-детски застенчиво дал себя обнять барыне Екатерине Федоровне.

Начались лобзания и приветствия, упреки и легкие выговоры. Пока входили в диванную и дальше, в покои барыни, сбежались все домочадцы. Николай Николаевич смущенно раскланивался с родственниками, невпопад отвечал на многочисленные вопросы и желал, чтобы побыст рее все это кончилось.

В покоях Екатерины Федоровны он сел в мягкое, в позолоченными ручками кресло, оглядывая не очень изысканную обстановку: стол, два полированных столика, кровать за кружевными занавесями, на полу ковер, на шкафу статуэтки — ангелы с крылышками и черные вздыбленные кони. В то время, как он осматривался, барыня, не переставая, засыпала его вопросами:

— Так, говоришь, у Калошина остановился, Николенька. Ну, а почему же сразу не пожаловал к нам? Или у родни-то хуже?

— Да ну, будет вам, Екатерина Федоровна. К кому же, как не к вам, тяготеть мне, — оправдывался Николай Николаевич. — Но прежде с делами котел управиться, а потом уж...

— Вот и новое звание получил, а мы и не знали. Люди говорят мне: родственник твой, Екатерина Федоровна, в Петербурге объявился, сынок генерала Муравьева... В дальних краях, говорят, был, а ныне во всех богатых домах — гость самый наижеланный. А ко мне дорогу за-был. Вот тебе и на... Ох, боже! — забеспокоилась вдруг она. — Ксенечка! Девушки! Где вы там, чего стоите! На крывайте в столовой!

Никита Муравьев стоял сбоку, улыбался смущенно и тихонько придерживал красноречие матери. И едва она заговорила с челядью, он тотчас сказал:

— Извини нас, маман, но мы пойдем ко мне. Вы еще успеете наговориться, теперь он — ваш... Мы его никуда не отпустим.

— Надо бы еще и теперь отпустить?!— воскликнула Екатерина Федоровна нарочито обиженна. — Я вот отцу-те все пропишу, скажу, как родных почитаешь! — И она, улыбнувшись, со слезами на глазах, замахнулась на него. Николай Николаевич виновато засмеялся в вышел с Никитой в диванную. Оттуда они направились в кабинет.

Только здесь, среди множества книг в рукописей, ко ими была заполнена Никитина комната, он почувствовал себя свободнее. И чтобы совсем быть своим, как дома, снял мундир с полковничьими эполетами в остался в белой шелковой рубашке. Никита тоже разделся и достал из ящика стола красивый чубук и лакированную коробку с табаком. Николай закурил.

— Ну вот и свиделись, наконец, — заговорил Никита. — Не думай, что я на тебя не обижен за твою излишнюю скромность. Или, может, иные дела завели тебя сразу к Калошину? Он ведь и ныне все тот же Павел — душа великолепных правил: возглавляет одну из городских управ Союза Благоденствия.

— Да, я знаю. Мы говорили о его делая и о Союзе. Не должен тебе признаться, Никита, дело государствен ной важности заставило меня остановиться у него, на Мойке. Там ведь все проще: встал, оделся, ушел, пришел — все по-армейски. А у меня все минуты рассчитаны были в первые полмесяца. То к Закревскому, то в Радофиники ну, то в Нессельроде...

— Слухи носятся, что и государь-император тебя при вял. И, говорят, очень доволен тобой за твою поездку. Любопытно послушать бы о твоем путешествии в Турк мению и Хиву, Надеюсь, выберешь время — в расскажешь?

— Если захочешь послушать, то, пожалуйста... А луч ше дочитай. У меня целая книга записей. Вели-ка прянес ти мою сумку. Она, кажется, в диванной или у Екатерины Федоровны в комнате. Никита вышел и тотчас вернулся с желтой кожаной сумкой на длинном ремешке. Николая достал толстую, в бархатном переплете, тетрадь.

— У меня к тебе просьба, Никита, — сказал зя. — Прочти и, если выберешь время, подредактируй. Хочу издать эти записки. Генерал мой, Алексей Петрович, при нуждает, говорит: «Непременно надо отпечатать типографским шрифтом». Да и мне лестно увидеть свою книжку.