Чтение онлайн

Нина проплакала полвечера и никуда не пошла. Ей было ужасно, невыносимо жаль мать с ее такой вот жизнью. Ведь мать в молодости была очень красивая, тетя Лори показывала фотографии, а что у них сейчас? Какая она сейчас с такой работой? С такой жизнью?

И снова утро. Для Виктора это было «Утро смутной тревоги». Так бывает. Ты просыпаешься, делаешь все утренние дела и вроде все более-менее. Но что-то не так. И зубной щеткой поранил десну, и чаем обжегся… А за спиной у тебя из горячего воздуха материализуются образы. И это называется паранойя.

Нет, ну конечно все было не так трагично. Просто наш герой ходил-бродил без всякой видимой цели. Будто голова болит. Да нет, не болит. Может, недоспал? Да нормально, вроде, 8 часов, даже чуть больше. И даже море не помогло. Кощунственная фраза, но бывает и так. Да-с, даже море не помогает. Поплескался-понырял. Нет, не помогает. Попытался сосредоточиться на какой-нибудь мысли. Вон летит парашютист за лодкой-моторкой. Буржуйские развлечения. Лети-ит.

И еда не приносит былой радости. Может, копченый катран спасет нас? Давно ведь мечтал. Нет, не спасает. Лучше бы мидий взял. Не брал сроду катрана, не стоило и начинать. Дело вкуса, конечно…

Тьфу, как-то глупо все так.

«Долог день до вечера».

Он даже совершил неслыханный жест расточительности. Швырнул на ветер 20 гривен — сходил на теплоходе по трем бухтам: синей, зеленой и голубой. Красивые бухты. Царский пляж. Сквозной грот — хитроумная затея пиратов. Было ощущение, что он что-то безмерно важное не успел сделать. Нет, не так. Ему предстоит сделать что-то безмерно важное, может сейчас, может вечером, а он уже твердо знает, что не успеет. И эта заранее упущенная возможность зубной болью медленно изводила его, выматывала нервы.

Самое противное, что ведь нет ничего, нет и быть не может. Потому что не может этого быть никогда.

М-м, как муторно-то…

Генуэзская крепость, в простонародье именуемая Генуэз, обрывалась в море несколькими крутыми утесами. Один из них, средней крутости, Виктор облюбовал для прыжков в море. Он заранее, как человек предусмотрительный, разведал дно. Оно было довольно чистое, глубина — метра три «с гаком», как здесь говорят. Пойдет. Только кусок скалы, видимо отвалившийся когда-то от утеса, торчал у самого подножья. Но его легко перелетаешь, даже несильно оттолкнувшись. Когда-нибудь, мечтал наш герой, бархатной безлунной ночью, можно будет сигануть оттуда с факелами в руках. Когда-нибудь…

Он сидел наверху утеса. Даже блаженное ощущение двухсекундного полета не манит. Незачем лететь. В таком настроении не то что летать, ползать не хочется. «Летай, иль ползай — конец известен». Он слушал ветер. Интересно, здесь всегда дует ветер с моря. Как же парусники отчаливали от берега? Ветер… У всех у них в головах ветер в этом возрасте. Но все кажется таким значительным! Ничего, вот вырастут, поймут, что к чему. В жизни не одна романтика, есть и изрядная доля цинизма. И неизвестно еще, что бы другой мачо сделал на его месте. Хотя догадаться можно. Эх, спрыгнуть бы отсюда прямо в одежде, да не тщательно отработанной «ласточкой», а «солдатиком»… Стойким оловянным солдатиком. «Оловянный, стеклянный, деревянный». Какое-то правило русского языка, не вспомнить сейчас — о чем. Ладно, надо еще какой-никакой еды впихнуть в себя. Натощак не работаем — принцип.

Вечер как вечер. Все гомонит и веселится. Большая деревня. Находись она в российской глубинке, выглядела бы, конечно иначе. Там ведь нет моря. И население не меняется каждые десять дней. А местные и здесь, в общем-то, живут бедно. Веселятся и ликуют туристы, люди, что умудрились как-то за что-то уцепиться в этой неверной изменчивой субстанции, именуемой жизнью. Современной жизнью. И у них здесь — пир. Неважно, что во время СПИДа и на пороге эко-катастрофы. Когда это кого останавливало.

А вообще ерунда это все. Просто хандра. Непонятно от чего. Может, погода переменится. Люди всегда и все усложняли. А надо проще быть, читай — твердолобее. Уметь послать кого надо куда надо и опохмеляться по утрам. А сейчас… Просто нужна женщина. Наверное. Да точно. Свободная женщина.

Он подошел к воротцам бара-варьете. Час прогулок по барам еще не настал и «снежинка» стояла одна, обводя скучающим взором бульвар. Вот кстати…

— Мадмуазель танцует в свободное время? — максимум приветливости и обольщения.

— Ну. И шо? — глаза «снежинки» были большими и бессмысленными. Как у коровы.

— Кхм. «Больше вопросов не имею», — с некоторым разочарованием в голосе.

Нет, ну надо же! Вроде как все просто — ползешь ты по пустыне, впереди оазис, все там есть: родник, пальмы. Фигура, то есть, лицо. Чего, кажется, еще надо-то? Пения райских птиц, очевидно?

И тут он почувствовал, в лучших традициях романов Ф.М.Достоевского, раскаленный взгляд за спиной. Взгляд, от которого било током. Он обернулся. Никого нет, конечно. Какая-то подвыпившая компания шумно меряет своему предводителю гигантскую ракушку на голову. Ну что ж, пойдем, утопим сомнение в работе!

Его бар. Знакомые лица. Но не играется. Не поется. И люди чувствуют это. У них есть деньги, но они не молоды. Вчера они почувствовали запах молодости, для них на секунду все стало новым, незнакомым и манящим. А улыбка партнера (партнерши) обещала такое, о чем они и мечтать не могли.

Запах молодости. Он был вчера. Вялые люди еле топчутся. Допьют, отяжелевшие, пойдут в свои отели. Займутся любовью, если будет не лень.

— Петя! — вышибала как всегда флегматичен, сидит за столиком в углу воплощением вечной истины. О здоровых теле и духе. — Петя, ты только правильно меня пойми, одну бутылку вина, полторашку, мне бармен не даст. Надо, поверь. Сегодня надо, — он протянул Пете мятые деньги.

Петя хотел что-то сказать, но увидел глаза музыканта и промолчал. Красноречиво промолчал, пошел к стойке. Отдал деньги бармену с кислой миной, взял пластиковую бутылку и бокал. Вернулся.

— Пей, забулдыга. Все равно сегодня не возьмет.

Это мы проверим. Стакан. Наверное, приятно спиваться таким вином. Еще стакан. И точно, хмель пробегал, чуть-чуть согревал и уходил, как и следующий стакан. Бездушные песни, дешевая подделка под испанские страдания. Какой из него испанец! Еще стакан. Не берет. А что, собственно? страдать-то? А надо. Это у нас в натуре, в натуре русского народа, любишь — не любишь, а страдать обязан. Какая любовь, какая любовь? К ребенку? К животным? К Родине? Еще стакан. Не берет. И не забывай про братьев. Традиции предков, кровная месть. Закоснелые предрассудки, меняется лишь «прикид» да оружие. Менталитет остается прежним. Еще стакан. Не берет. «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальных. Напоминают мне оне…» Что оне напоминают? Что есть более веселые песни!

— Эх, Петя! Ща спою! — вышибала так же сидел рядом за столиком.

— Угу, не убейся только по дороге.

«Из пункта А в пункт В вышел…» пьяный музыкант. Вино снова сыграло с Виктором злую шутку. Едва он встал, все шесть выпитых стаканов весело шарахнулись ему в ноги. Еще столики эти кто-то так некстати тут понатыкал! Пардон, мадам… мсье…

— Песня о девушке! — лаконично объявил он в микрофон, предварительно пощелкав по нему пальцем.

И — грянул. Не беда, что по-английски. Старик Курт в своей «About a girl» чем-то зацепил этаким, чем-то, что не зависит от национальности. Какой-то разудалой безбашенностью, если так можно выразиться. А безбашенность, как известно, штука заразная. Некто, из оставшихся гринго, пустился в пляс, не потрудившись даже выйти из-за стола на танцпол. Свалился, ясное дело, со стула. Его подруга с легким любопытством наблюдала эти эволюции. Эх, удаль молодецкая!