Чтение онлайн

— Дядя Марк неплохой, просто вино вошло в его обмен веществ. Без литра — вещества не обмениваются.

Виктор расхохотался.

— Что-то мне сегодня на умных подростков везет.

— На кого же еще повезло?

— Да так…

Тут рядом негромко просигналил автомобильный гудок и, объезжая запоздалых велорикш, мимо совсем близко прошуршал «Опель», цветом темного металлика. В нем — наша знакомая, демонстративно направившая взор в море. А также какие-то мрачного вида «пацаны». Небритые.

«Да она преследует меня сегодня».

— Вон, кстати, эта девица.

Саксофонист — по секрету, его зовут Федор — вдруг дал на саксе несколько режущих ухо, каких-то вульгарных звуков. «Ах эти желтые ботинки… фа-фа… Шагают быстро по асфальту… пап-па…»

— А причем тут мои ботинки? — Виктор взглянул на свои ноги. Он опять был в кедах. Вообще, во все поворотные или близкие к таковым моменты жизни, он почему-то оказывался в кедах. И это, в основном, было кстати — в случае драки или бегства он давал сто очков людям, обутым в сланцы. За одним, правда, исключением — смотри пример с алкоголем.

— Хэ-хэ, главная мысль — дальше. Помнишь, что было дальше?

И он заиграл еще пронзительнее и, если так можно сказать про игру на саксе, развязнее. «И ты опять идешь пешко-ом… пап-па… Я мимо проезжаю в „Чайке“!»

— А-а, вон ты о чем… «Опель», пожалуй, покруче «Чайки» будет. Я, между прочим, не знаю даже ее имени, не говоря уже про отчество и рост-вес. Так, вздорная какая-то девчонка.

— У-у, парень, ты много потерял. Эта семья здесь постоянно отдыхает. Ее зовут Нина, фамилию все равно не выговоришь, они грузины, вроде. А может, абхазы, кто их там разберет. Она — единственная дочь в семье, а эти — в машине — ее братья. То ли коммерсанты, то ли бандюки, машину сам видел.

— Угу, прямо Капулетти.

— Ты поосторожнее с ними, вспыльчивый народ. Чуть что — за кинжалы хватаются. Ну и честь сестры, сам понимаешь, для них — святое.

— Один — один, удачно подколол.

«Значит — Нина. Глупая девчонка. Надо и в самом деле подальше от них держаться. Никаких дел и, упаси Боже, трений с бандюками — принцип».

— Когда джем-то играть будем? А, Федор? Какой ты джазмен, если джемы не играешь.

— Да я бы, сам понимаешь… Но дядя Марк…

— Пошли ты его, добрый совет, заездит он тебя.

— Ага, «пошли». Сакс-то его. Отберет и все, наигрался я.

— М-да, сложно. Как сложно все. Думать буду. А ты не унывай. Адиос.

— Ага, до свидания.

Он закинул гитару на плечо и пошел. Не спеша, вразвалочку пошел к своему коммунальному ночлегу.

Одна мысль, одна мысль не давала покоя.

«Все здесь так же, как было. Солнце, море, красивые женщины на пляже. Вот только белой гвардии уже нет».

Она проснулась поздно.

Поняла, что поздно, выглянув в окно — стена дома напротив вся залита солнцем, а она часов до десяти в тени. Стена эта — удачная копия под прошлый век, облицована так, словно сделана из ракушечника. Да и весь переулок будто пришел из девятнадцатого века — рассохшиеся двери в полуподвал, разбитая дорога с канавами от дождя и остатками мусора, авось, растащат куда. На дороге трещат и шевелятся от жары камни, того и гляди, из-за угла выедет на коне какой-нибудь кунак Шамиля…

Она вышла на крыльцо и сразу будто нырнула в жару. Дом со старыми толстыми стенами хорошо сохраняет прохладу, а здесь жара-а… Она потянулась, невольно подразнив какого-то хлопца в милицейской форме в окне дома, со стенами будто из ракушечника. Хлопец, выпучив глаза, плотоядно сглотнул. В доме напротив была милиция, правильнее мылыция. Она грациозно сбежала с крыльца, вид с него был невыносимо скучен. Одни крыши, да провода, да синие окна почтамта чуть дальше. Милиционер этот в окне еще, хохол или русский. Русский…

Она вдруг вспомнила. Вспомнила, как он смеялся, первый русский, который ей понравился, с нерусской душой, он оказался, как все они. ОН СМЕЯЛСЯ. Дурак, какой дурак. Она сжала кулачки, зашла в летнюю кухню и больно ударила холодильник. Он доверчиво открыл дверцу. Достала сок и чебурек на блюдце. Мать уже два часа как работает, жарится вместе с чебуреками в маленькой задымленной комнате. Каждый раз, когда приезжают двоюродные братья, они говорят ей — возьми отпуск, у нас есть деньги, все покупают сами — еду, вино. Отдохни хоть немного, говорят ей. Но мать работает, она гордая, не хочет, чтобы племянники кормили ее и дочь. К тому же знает, что сезон кончится и все, чебуреки есть будет некому, надо успеть заработать. И она обычно помогает матери, вот только когда братья приезжают, у нее есть пара недель каникул. Покупаться в море, покататься с горок в аквапарке, у братьев так много денег.

Вот таким образом Федор и обманул Виктора. Он был наблюдательным подростком. Видел каждое лето Нину в богатой машине вместе с ее полукриминальными родственниками. В другое время не видел — он не покупал чебуреки, слишком дорого. А что в жизни нигде не пересекался… Дык, молод ишо, опять же на джазе своем «завернут». Бывает, одним словом.

Так всегда было до этого лета… Она загулялась допоздна — не слезала с каруселей. Братья отправились «по делам», знаем мы эти «дела». Нина бежала по Кипарисовой аллее домой, усталая и счастливая. И вдруг остановилась у низкой ограды какого-то кафе. Под непривычно грязные какие-то звуки гитары, человек с закрытыми глазами пел гортанным голосом песню по-испански. И от песни пахло горячим ветром, обжигающей пылью дороги и солнцем, что сгустком раскаленной лавы прожигало горизонт. Заливая все огненно-красным светом. Ее поразило не то, что она как бы по запаху видит андалузский пейзаж, а шея этого человека. Напряженные мускулы шеи и бисер пота на лбу. Настолько он был внутри песни, что даже когда допел и открыл глаза, взгляд его еще пару минут был где-то далеко, далеко. Она узнала у бармена, что человека зовут Виктор, что пить он совершенно не умеет, но народ неплохо идет на него, и хозяин прилично имеет с этого псевдолатиноса с грубыми чертами лица.

— Так он…

— Да москаль, блин, кто же еще. Научился где-то чесать по-испански, а все и уши развесили.

Итак, ей понравился русский.

А вчера он СМЕЯЛСЯ.

Надо все равно найти его и посмотреть в его бесстыжие глаза сегодня. Или… посмотреть и сказать что-нибудь язвительное. Или… пойти к братьям и приехать на их машине и посмеяться над ним. О, как он пожалеет!

Так думала она, а ноги уже сами бежали — через проулки — на главную улицу — мимо почтамта с синими стеклами — на Кипарисовую аллею… Она бежала, торопливо дожевывая чебурек и обгоняя людской поток, что шел — угадайте куда? Ну конечно же, к морю!

«И стоило танцевать для него! Тетя Лори говорила: „Умеешь танцевать — любой мужчина будет твоим“. А этот, у-у-у… глупый…»

Вот и пляж, что ранее принадлежал санаторию, а теперь открыт для всех. За гривну, правда. Море, как и всегда, лениво выплескивает волной на берег недожаренных отдыхающих. И он вчера плавал здесь. Вчера, позавчера… Ага, вон лежит его старое зеленое покрывало с кистями, самого не видно.

Нина присела на корточки невдалеке за зонтиком. Под ним лежала какая-то красная тетка, из тех, чей девиз «Сгорю, но не сдамся». И которые спят потом подвешенные за руки и за ноги, потому что иначе не могут — очень все болит. Сидеть на палящей жаре неподвижно — удовольствие сомнительное, да еще в двух шагах от моря, этой прохладной зеленоватой массы — пытка просто. Но очень уж хочется увидеть его! Вон он, кстати, на рифах метрах в двадцати от берега, синие с разводами плавки, ныряет по три-четыре раза подряд. Вот — три… четыре…

Его нет.

Нет.

Быстро сбросив очки, шорты, топик, она бежит сквозь полосу прибоя, окунается и плывет. Плавает, правда, не ахти как, но что тут — 20 метров, хоть и волнение, на рифах уже мелко, можно встать. Где-то здесь. Она ныряет. Никого, только ярко-зеленые водоросли на камнях. Наверх — воздуху, воздуху больше. Ныряет. Конечно, вот он лежит между камнями, вытянув руки вперед, воздух не выдыхает, нет пузырей от головы. Хорошо еще здесь неглубоко. Она делает еще два гребка и хватает его за волосы…