Чтение онлайн

– Это такие вытянутые штуки на передней кромке руля, которые вставляются в проушины или петли, как мы говорим, позади ахтерштевня, чтобы руль мог поворачиваться, как дверь на шарнирных петлях.

А когда они доиграли пьесу - нежный, медитативный дуэт из анонимной рукописи, купленной на аукционе - он сказал:

– Господи, Стивен, только вспомни, как мы ещё недавно охотились за этими китайскими кораблями, и какими дураками мы бы выглядели, если бы захватили их, а потом на нас с наветра накинулся бы этот дьявольский огромный фрегат с восемнадцатифунтовками и с бригом; и принимая во внимание, что нам повезло отделаться всего лишь потерей бизани - ну, это заставляет задуматься.

– Не знаю, смогу ли я зайти настолько далеко в своих рассуждениях, - отозвался Стивен.

– Что ж, прекрасно, прекрасно. Можешь иронизировать сколько угодно; но я считаю, что мы очень удачно отделались. Я, например, даже не предполагал, что мы сегодня сможем отправиться в постель и спокойно поспать.

Они спали спокойно, глубоким сном, как спят люди, крайне утомлённые физически, но умиротворённые и очень сытые - по крайней мере, до наступления кладбищенской вахты. На залитой лунным светом палубе Уилкинс сообщил Грейнджеру, который пришёл сменить его в восемь склянок:

– Принимайте вахту: зарифленные нижние паруса, фор-марсель без рифов; курс норд-ост-тень-норд; приказы капитана в ящике нактоуза.
– Затем неофициальным тоном:

– Возможно, вас немного промочит где-то через час.

– Да, - сказал Грейнджер, также глядя на северо-восток, где низкие тёмные облака полностью закрыли небо.
– Осмелюсь утверждать, что так и будет. Капли дождя и этот отъявленный холод меня разбудят. Господи, как же крепко я спал, и как мне было тепло!

– Мне тоже станет тепло через пару минут. И день и ночь действительно выдались тяжёлыми.
– Уже ступив одной ногой на трап, он приостановился и спросил:

– А что, в этих широтах молнии - необычное явление?

– О, я их видел довольно часто, - ответил Грейнджер.
– Не так часто, как в тропиках, но частенько. Просто в этих краях вы стараетесь поменьше быть на палубе, поэтому, возможно, они и кажутся гораздо более редкими.

Пробили четыре склянки, и начался снег: «Сюрприз» шёл с умеренной скоростью в пять узлов.

Шесть склянок; ветер усилился и стал таким переменчивым, что однажды паруса едва не обстенило. Грейнджер наглухо зарифил фор-марсель, и почти сразу после этого небо полностью заволокло тучами - ни луны, ни звёзд - и неожиданно обрушился ливень со снегом, настолько сильный и продолжительный, что вода била из подветренных шпигатов широкими потоками, а вахта сгрудилась под срезом квартердека, и даже оказалось невозможно пробить семь склянок.

Однако была именно половина четвёртого утра; так сказали часы Стивена, и пока они вызванивали время, Стивен во второй раз в жизни и на том же самом корабле проснулся от грохота или, точнее, мешанины громких звуков, которые мгновенно узнал. Во фрегат определённо попала молния.

Действительно, это была молния. Грот-мачта оказалась полностью разбита, её обломки улетели в море: реи, впрочем, лежали поперёк корабля и не были повреждены, как и фок-мачта. Корабль тут же увалился под ветер, несмотря на все усилия рулевых; но поскольку снег и дождь успокоили море, он шёл вполне ровно, хотя и не управлялся, и Стивена вскоре вызвали в лазарет.

Пострадавших было всего трое: один, книппердоллинг по имени Айзек Рэйм, внешне казался невредимым, если не считать чёрного пятна размером с шиллинг над сердцем, но полностью лишился чувств - прислушиваясь к его совершенно беспорядочному сердцебиению, Стивен покачал головой - и ещё два матроса получили странные ожоги. Эти ожоги, хотя и поверхностные, доставили много хлопот; они были обширными, целиком покрывали спины людей густой ветвистой сетью расходящихся линий, и Стивену, Падину и Фабьену потребовалось так много времени, чтобы перебинтовать их, что, когда Стивен явился в капитанскую каюту к завтраку, на стол уже падал бледный дневной свет.

– Весёленькое дельце, однако!
– воскликнул Джек.
– Ничего так передряга. Выпей чашечку, - продолжал он, наливая кофе. Его голос казался весёлым, как будто потеря грот-мачты не имела большого значения; да так оно и было в сравнении с тем, что последовало дальше.

– Когда закончим завтракать - пожалуйста, возьми бекон и передай мне тарелку - я покажу тебе нечто из ряда вон выходящее. У нас снесло руль.

– Ох, ох!
– воскликнул Стивен в ужасе.
– Мы что, не управляемся?

– Не буду тебя обманывать, брат: руля у нас нет. Помнишь, ты спрашивал меня о рулевых крюках?
– (Стивен, по-прежнему очень обеспокоенный, кивнул.) - Ну и, похоже, в какой-то момент нашего рокового прохода через дрейфующий лёд, должно быть, большой льдиной выбило крюки из петель, если не все, то большинство из них, и раздробило деревянные чаки, так что руль повис практически только на румпеле. Мы этого не заметили, поскольку почти не трогали его, пока шли с попутным ветром; но когда молния ударила в оголовок и расщепила руль до ватерлинии, он попросту отвалился.
– Джек указал на разбитый обугленный оголовок руля, прикрытый куском парусины.

– Есть ли какие-то способы исправить подобное положение дел?

– О, я уверен, мы что-нибудь придумаем, - заявил Джек.
– Я могу побеспокоить тебя насчёт мармелада? Знатный мармелад, надо признать; хотя и не такой вкусный, как у Софи.

В моменты, когда по ходу плавания возникали какие-то невыносимые трудности, Стивен нередко слышал от Джека, что «нет смысла ныть»; но он ещё ни разу не наблюдал у него подобной беззаботности, или даже того, что прямо-таки подмывало назвать безответственным легкомыслием. Насколько такое поведение могло считаться обязанностью капитана в практически безнадёжной ситуации? Насколько естественной такая реакция была для Джека? Он не из тех, кто склонен к театральным позам. Насколько ситуация безнадёжна на самом деле? Стивен мог путать брасы с крюками, а петли со стропами, но ему хватало знаний о море для понимания того, что судно вдали от суши с одной мачтой и вообще без руля находится в очень скверном положении; более того, его познания в морском деле, хотя и ограниченные, говорили ему, что паруса на единственной мачте на носу могут двигать судно без руля только прямо по ветру, что ветер в этих широтах почти всегда западный, и что впереди нет никакой земли, разве что они обогнут весь земной шар и придут снова к мысу Горн.

Он не любил спрашивать напрямую, но всё же задавал эти вопросы разным сотоварищам; к его огорчению, все они неизменно соглашались с ним.

– Ах, доктор, дела очень плохи, - подтвердил Джо Плейс.

– Не знаю ничего хуже потери руля в пяти тысячах миль от суши, - сказал мистер Адамс.
– Потому что в наших условиях Южную Америку за сушу можно не считать, так как она у нас прямо против ветра.

В то же самое время он неоднократно замечал у многих людей на корабле такую же весёлость и нечто похожее на внешнее безразличие, даже у такого желчного типа, как Киллик. «Неужели я всё это время бороздил океан в компании стоиков?» - размышлял он. «Или я как-то чрезмерно робок в силу своего невежества?»

В то же время из частых контактов с простыми матросами - а его отношения с ними носили совсем иной характер и в некотором смысле были гораздо более близкими, чем у любого другого офицера - он извлёк кое-какие отрывочные сведения, представившие ситуацию в совершенно ином свете; во всяком случае, с моральной точки зрения. Нижняя палуба прекрасно знала, что Видаль и его ближайшие родичи-книппердоллинги тайно вывезли Дютура на берег; и была осведомлена, что, оказавшись на берегу, Дютур каким-то образом донёс на доктора, чем подверг его жизнь опасности. И это предательство словно навлекло несчастье на «Сюрприз», какими бы благими ни были изначально намерения Видаля. Слово «несчастье» на самом деле подразумевало многое: иные назвали бы это проклятием, порчей или божественной карой за нечестие. Но как это ни называй, они разминулись с китайскими кораблями, и их едва не потопили американцы, ледяные острова и плавучие льдины. А теперь в судно ударила молния. Но она как раз поразила одного из книппердоллингов, и как только он отправится за борт, неудачи покинут корабль.