В степи под Курском ветер прихотливыйНа легких крыльях мчится вдоль межи,Волнуя золотые переливыПшеницы, проса и шумящей ржи.В садах темнеют вишни, рдеют сливы.Ныряя, с визгом падают стрижи.В ложбинах свищут косы, и далечеРазносится медовый запах гречи.Господский дом на берегу реки.Столетние дубы в аллеях парка.К реке ползут, пестрея, цветникиДушистых роз. Ветвей живая аркаСплелась внизу, где плачут куликиИ вьются с криком цапли. Здесь не жарко.Здесь дремлет воздух, цветом липы пьян,Щебечут птицы и поет фонтан.Дневной рубин давно блеснул алмазом,И, задымясь, исчезла тень кустов.Хозяин на балконе. Нынче разомОн перевел четыреста стихов;С одышкой, щурясь воспаленным глазом,Сложил словарь, собрал тетрадь листовИ, утомясь от пристальных занятий,Встал в парусиновом своем халате.Гримасой морща ястребиный носИ бороду белеющую гладя,В большой бинокль он смотрит на покос,Бормочет про себя и слышит, глядя,И сена дух, и сладкий запах роз.Но вот несут тарелки Петр и Надя,И на конце накрытого столаУже хозяйка место заняла.Старик обломком был времен суровых,Той невозвратно схлынувшей волныПонятий здравых и людей здоровых,Что, воспитавшись в нравах старины,Обычаев не жаловали новых.Среди глубокой сельской тишины,Поклонник верный музы и природы,Он думал, жил и чувствовал – вне моды.На старости спокоен и богат,Ловил он дни, не веря в остальное,И созерцал бездумно свой закат.Но, жизнь ведя в задумчивом покое,Он праздности невольной не был рад.Найдя себе занятие живое,Землевладелец, камергер ДвораНе покидал ни книги, ни пера.И вновь склонился он над Марциалом.Меж тем багряный опустился круг.«Клубятся тучи, млея в блеске алом».Гул табуна вдали пронесся вдруг.Восходит ночь с росистым покрывалом.Но девственные пальцы белых рукВсё по бумаге бегают проворноИ при свечах огромен профиль черный.Померкнул парк. Последний отблеск дняОзолотил закат стеклом горючим,И призраки вечернего огняПлывут, темнея, по багряным тучам.Спокойно всё. Один фонтан, звеня,Тревожит ночь лобзанием певучим,Да под навесом стихнувших ветвейЕще последний щелкнул соловей.
II
За вздохом утренним мороза
Румянец уст приотворя,
Как странно улыбнулась роза
В день быстролетный сентября.
А. Фет
Далёко к северу, в глуши уездной,Помещица, покинувшая свет,В деревне век тянула бесполезный.У ней был сын одиннадцати лет.Мечтатель бледный, часто ночью звезднойОн вспоминал страну, которой нет,И с первых детских лет единым хлебомЖить не умел. Его крестили Глебом.Задумчив, вял и странно молчалив,Он не являл особенных загадок.Порою мальчик был и шаловлив,И надоедлив, и на сласти падок.Любил он лес, купанье, чернослив,Субботний звон и тихий свет лампадок,И музыки божественная ложьРоняла в душу Глеба пыл и дрожь.И разом жизнь переменилась эта.Едва сентябрьский солнца поворотПривел с собой на осень бабье летоИ потускнел топазный небосвод,Едва в одежды пурпурного цветаОделся сад, цветник и огород,В деревню жить приехала кузина,Хорошенькая институтка Зина.Окончив курс, она не знала, где бНайти себе достойного супруга.И всё скучала. Но ребенок ГлебЕй не годился даже в роли «друга».К тому же был он странен и нелеп:Как посреди пылающего кругаСожженью обреченный скорпион,Он вдруг затосковал. Он был влюблен.Когда перед обедом, напевая,Кузина выходила на балкон,Ломала корку хлеба и, зевая,Смотрела вдаль, – краснел и мялся он.По вечерам, при лампе, вышивая,Болтала с теткой. А со всех сторонШептали Глебу тени, что отнынеИ жизнь его и счастье только в Зине.Он похудел, стал поздно засыпать.Лица его менялось выраженье.Казалось, мальчик силился понятьДуши немой могучие движеньяИ не умел. Но раз, идя гулятьС кузиной и следя листов круженье,Под жгучие напевы поздних ос,Он замер вдруг со взором, полным слез.В тот самый час под гомон птичьих споровИ трубный клик пролетных журавлей,В обычный час хозяйственных дозоровСтарик гулял в тени своих аллей.«В крови золотолиственных уборов»Дрожали липы пятнами огней.Старик в пальто и с записною книжкойШел по аллее медленно, с одышкой.И повстречал он розу. На кустеПоследняя, она дышала жадно,Покорная единственной мечте:Не отцветя, увянуть безотрадно.Но в вечной и мгновенной красоте,Лелея в чистом сердце вздох прохладныйИ умоляюще раскрыв уста,Она была прекрасна и чиста.Во взоре старческом слеза кипела,Уста шептали, и томилась грудь.О счастии нетленном сердце пелоИ звало жизнь к бессмертию прильнуть.Над миром дуновенье пролетелоИ озарило тот и этот путь.Исчезло всё, и было сердцу ясно,Что смерть блаженна и любовь прекрасна.А там, далёко, мальчик в буйстве грез,В мечтах любви без слов и без ответа,Почуял сладость тех же светлых слез,И в первый раз познал восторг поэта.Единый миг в единый вздох вознесСтрасть отрока и вдохновенье Фета.И девушка, и роза в этот мигЯвляли красоты единый лик.Июль 1910. Шава
САМОВАР
стихи 1913 г.
У меня ли не жизнь? Чуть заря на стекле
Начинает лучами с морозом играть,
Самовар мой кипит на дубовом столе
И трещит моя печь, озаряя в угле
За цветной занавеской кровать!
Полонский
ИЗДАТЕЛЮ А. М. КОЖЕБАТКИНУ
Я стихотворству, ты изданьюОт юных лет обречены.Мы водохлебы , по преданьюНижегородской старины.Струями волжской ИпокреныВспоили щедро нас КаменыИ Мусагета водомет.Теперь фонтан его поетВ лугах лазурной Альционы.Заветы Пушкина храня,Ты отблеск чтишь его огняИ красоты его законы;За то тебе несу я в дарМой одинокий самовар.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Самовар в нашей жизни, бессознательно для нас самих, огромное занимает место. Как явление чисто русское, он вне понимания иностранцев. Русскому человеку в гуле и шепоте самовара чудятся с детства знакомые голоса: вздохи весеннего ветра, родимые песни матери, веселый призывный свист деревенской вьюги. Этих голосов в городском европейском кафе не слышно.
Человек, обладающий самоваром, уже не одинок. Ему есть с кем разделить время, от кого услышать добрый совет, близ кого отогреться сердцем. Двое собеседников в сообществе самовара теплей сближаются, понимают нежней друг друга. Целомудренная женщина подле самовара сразу овевается поэзией подлинного уюта и женственной чистоты. Сельскому жителю самовар несет возвышенный эллинский хмель, которого одичалый горожанин уже почти не знает.
И, конечно, не чай в собственном смысле рождает в нас вдохновенье; необходим тут именно самовар, медный, тульский, из которого пили отец и прадед; оттого скаредный буфетный подстаканник с кружком лимона так безотрадно-уныл и враждебен сердцу. Самовар живое разумное существо, одаренное волей; не отсюда ли явилась примета, что вой самовара неминуемо предсказывает беду?
Но всё это понятно лишь тем, кто сквозь преходящую оболочку внешних явлений умеет ощутить в себе вечное и иное. Потребно иметь в душе присутствие особой, так сказать, самоварной мистики, без которой сам по себе самовар, как таковой, окажется лишь металлическим сосудом определенной формы, способным, при нагревании его посредством горячих углей, доставить известное количество кипятку.
Б. С.
31 декабря 1913 г. Владыкино
"Страшно жить без самовара..."
Страшно жить без самовара:Жизнь пустая беспредельна,Мир колышется бесцельно,На земле тоска и мара.Оставляю без сознаньяБред любви и книжный ворох,Слыша скатерти шуршанье,Самовара воркованье,Чаю всыпанного шорох.Если б кончить с жизнью тяжкойУ родного самовара,За фарфоровою чашкой,Тихой смертью от угара!
РОДИТЕЛЬСКИЙ САМОВАР
Родился я в уездном городке.Колокола вечерние гудели,И ветер пел о бреде и тоскеВ последний день на Масляной неделеБеспомощно и резко я кричал,Водою теплой на весу обмытый,Потом затих; лишь самовар журчалУ деревянного корыта.Родился я в одиннадцатый день,Как вещий Достоевский был схоронен.В те времена над Русью встала теньИ был посев кровавый ей взборонен.В те времена тяжелый гул стонал,Клубились слухи смутные в столице,И на Екатерининский каналУже готовились идти убийцы.Должно быть, он, февральский этот зов,Мне колыбель качнул крылом угрюмым,Что отзвуки его на грани сновСлились навеки с самоварным шумом.Как уходящих ратей барабан,Всё тише бьют меня мои мгновенья,Но явственно сквозь вечный их туманПредвечное мне слышится шипенье.Всё так же мне о бытии пустомОно поет, а вещий ДостоевскийВсё так же, руки уложив крестом,Спит на кладбище Александро-Невском.
СТУДЕНЧЕСКИЙ САМОВАР
Чужой и милый! Ты кипел недолго,Из бака налитый слугою номерным,Но я любил тебя как бы из чувства долга,И ты мне сделался родным.Вздыхали фонари на розовом Арбате,Дымился древний звон, и гулкая метельНапоминала мне о роковой утрате;Ждала холодная постель.С тобой дружил узор на ледяном окошке,И как-то шли к тебе старинные часы,Варенье из дому и в радужной обложкеНоворожденные «Весы».Ты вызывал стихи, и странные рыданья,Неразрешенные, вскипали невзначай,Но остывала грудь в напрасном ожиданьи,Как остывал в стакане чай.Те дни изношены, как синяя фуражка,Но все еще поет в окне моем метель,По-прежнему я жду; как прежде, сердцу тяжко,И холодна моя постель.
САМОВАР В МОСКВЕ
Люблю я вечером, как смолкнет говор птичий,Порою майскою под монастырь ДевичийОтправиться и там, вдоль смертного пути,Жилища вечные неслышно обойти.Вблизи монастыря есть домик трехоконный,Где старый холостяк, в прошедшее влюблённый,Иконы древние развесил на стенах,Где прячутся бюро старинные в углах,Среди вещей и книг, разбросанных не втуне,Чернеются холсты Егорова и Бруни.Там столик мраморный, там люстра, там комод.Бывало, самовар с вечерен запоетИ начинаются за чашкой разговорыПро годы прежние, про древние уборы,О благолепии и редкости икон,О славе родины, промчавшейся, как сон,О дивном Пушкине, о грозном Николае.В курантах часовых, в трещотках, в дальнем лаеМерещится тогда дыханье старины,И оживает всё, чем комнаты полны.В картинах, в грудах книг шевелятся их души.Вот маска Гоголя насторожила уши,Вот ожил на стене Кипренского портрет,Нахмурился Толстой, и улыбнулся Фет.И сладостно ловить над пылью кабинетнойБылого тайный вздох и отзвук незаметный.
САМОВАР В ПЕТЕРБУРГЕ
О, Петербург, о, город чародейный!Я полюбил тебя, фантом туманный,Огни витрин и окон блеск обманный,И сырость вод, и Невский, и Литейный.С тобой, обманщик призрачный и странный,Я полюбил уют мой бессемейный.Здесь чувствуешь себя нечеловеком,Здесь явь как сон, действительность как сказка,И вот уж не лицо на мне, а маска.И всем я равен, принцам и калекам,И льнет беспечность легкая, как ласка,Как поцелуй, к моим тяжелым векам.Здесь после дня, прошедшего без меты,Как на экране кинемо-театра,Развинченной походкой па-де-катраБреду по Невскому, купив газеты,С коробкой карамели «Клеопатра»,И сладки мне душистые конфеты.А дома самовар из красной меди,С соленым маслом, с маковой подковкой.Быть может, гостья с римскою головкой,Холодная и строгая, как леди?Нет никого. Вздыхаю над «Биржевкой»,Томлюсь в вечернем петербургском бреде.