Чтение онлайн

Разумеется, Гудлейф заверил, что выполнит любую его просьбу. Исландец откинул шкуры, что покрывали постель и достал отличный норвежский меч. Затем он с трудом снял золотое кольцо со среднего пальца правой руки.

— Вот, возьми это, — сказал он. — Отдай меч Кьяртану из Фродривер, а кольцо — его матери Турид.

— Что передать им о человеке, который отправил эти подарки?

— Скажи им, что этот человек любил Турид из Фродривер больше, чем её брат Снорри Годи из Хельгафелля. Передай им, что ты поклялся, что никто и никогда не будет пытаться отыскать меня. Меня не найти, даже если кто-то рискнёт приехать сюда. Это огромная страна, здесь множество бухт, и напрасно надеяться, что за пределами мира людей можно повстречать кого-нибудь из смертных.

Вот и всё, что должен был передать Гудлейф. На следующее утро он и его команда отплыли на восток, и, несмотря на зимнее время года, им удалось добраться до берегов Ирландии. Они перезимовали в Дублине, а следующим летом отправились домой. Затем Гудлейф выполнил своё обещание, поехал во Фродривер и вручил подарки. Он сказал Турид и Кьяртану, что хотел бы поговорить с Карлсефни, но совсем не для того, чтобы нарушить клятву, а расспросить Карлсефни о его путешествии, и прояснить для себя некоторые детали.

Меня тронуло, Агнар, что после всех этих странных событий Турид отправила мне весточку. Она велела передать Гудлейфу, что не забыла о ребёнке, с которым Халльдис приходила во Фродривер. Когда я была маленькой девочкой, Турид сказала, что я вырасту прекрасной девушкой. Теперь она уже состарилась, но всегда рада повидаться со мной снова. Разумеется, мы знали Кьяртана, потому что часто встречали его на тинге, но мне вспомнился случай, как я впервые увидела убитого в ссоре мужчину, и маленького мальчика с сияющими глазами, который бежал прочь, держа в руке топорик, обагрённый человеческой кровью. Но всего более я размышляла о Бьёрне из Брейдавика, который часто навещал нас в Арнастапи. Я вижу его ярче всех остальных в своих воспоминаниях. Сильный, горячий мужчина в норвежском плаще, он часто сидел, попивая, у нашего очага и запросто мог поболтать о чём-нибудь с маленькой девочкой, для которой вырезал деревянные игрушки, когда её родного отца даже не волновало, жива она или нет.

Я вспоминала обо всём этом, пока не заметила, как вокруг снова зашумели голоса. Каждую зиму, сидя у очагов, мужчины в Исландии толкуют о Винланде, но теперь вряд ли кто-то осмелится отправиться туда. Лишь гренландцы, которые остро нуждаются в древесине. Думаю, теперь это всего лишь мечты, за которыми должно что-то стоять, но мужчины любят помечтать.

Снорри помалкивал весь вечер. А Торбьёрн наоборот, задавал вопросы, в своей обычной дерзкой манере, будто сомневался в правдивости ответов. В конце концов, Гудлейф обратился к моему старшему сыну, — А как насчёт тебя, Снорри? Есть ли у тебя мечта отправиться куда-нибудь?

Снорри всегда был немногословен. Он лишь коротко ответил Гудлейфу, что по весне собирается в Норвегию на отцовском корабле.

— О, да, у Карлсефни там есть свои интересы, я знаю. Значит, ты готов продолжить дело отца, как и подобает хорошему сыну?

— Да. — Пусть мой сын не бросает слов на ветер, но упорен в достижении цели, и будь уверен, что он так и сказал, пусть это прозвучало не оригинально. — И это тоже, — сказал Снорри Гудлейфу. — Я сполна наслушался рассказов. И хочу сам взглянуть на мир.

В конце концов, он увидел мир, Агнар, и понял, чего каков он. Да и я тоже, и ты сам. Я стара, к тому же устала. Порой я думаю, чем больше мы видим, тем меньше знаем. Да, я устала, и уже поздно: тени уже доползли до стены. Ещё день, Агнар, я займу ещё один твой день.

Двадцать второе декабря 1051г., Рим

Я, Агнар Аслейфсон, сегодня закончил дело, порученное мне его Святейшеством кардиналом Гильдебрандом. Этим утром я написал отчёт о работе, которой занимался последние шесть месяцев: три месяца я беседовал с женщиной из Исландии и три месяца переводил её слова на латынь, записывал и делал чистовую копию для кардинала. Как он распорядится этим отчётом? Для начала прочтёт, так как он поручил мне заняться этой работой в первую очередь. Однако у меня есть предчувствие, что сиюминутная надобность в этом уже миновала. А как же то противоречие из трактата Адельберта? Адельберт очень кстати умер от римской лихорадки. Этот город печально знаменит своей болотной лихорадкой, и люди, особенно непривычные к ней, умирают. Это город внезапной смерти, а его ядовитый воздух, кажется, стал ещё смертоноснее, с тех пор как в 1049 году в Рим вернулся Папа Лев IX.

Раскол, что случился в июне, уже забыт, в декабре образовались новые союзы. Это место, где бьётся духовное сердце мира, где размыта граница между вечным и преходящим. Это город Святого Петра, здесь спасение всегда находится перед глазами, а слово облачается плотью. Я всегда верил в это; мне поведали об этом месте в далёкой заморской стране, и с тех пор меня влекло к Риму, в центр моего мира, и я отправился в паломничество всей моей жизни.

Я скучаю по ней больше, чем могу сказать. Осенью она была ещё слаба после долгой болезни, именно поэтому я написал сёстрам в Витербо. Я подумал, что горячие источники помогут ей; она часто рассказывала о лечебных источниках на её родине. Ответ пришёл вечером, когда мы заканчивали нашу работу. Это случилось 23 сентября. Я запомнил это число, потому что это последняя дата в моей рукописи. Я заметил, как она заинтересовалась и обрадовалась. Она сказала, что жаждет побывать в горах и вдохнуть чистый горный воздух. Рим оказался для неё слишком застойным, влажным, лихорадочным городом, от которого она устала.

— Агнар, — сказала она мне, — ты позаботился обо мне, как родной сын. Нет ничего приятнее. Я могу отправиться туда прямо сейчас, да? Ты говоришь, там холмы? Горячие грязевые источники и чистый воздух, а зимой может даже выпасть снег? Я могу поехать завтра, так ведь? На самом деле мой рассказ подошёл к концу. Конечно, я могла бы продолжать и дальше, сколько угодно, но я поведала тебе всё, что считаю нужным. Какой дорогой мне туда отправиться? Ты сможешь проводить меня?

Поначалу я думал, что это невозможно, но, по её просьбе всё же получил разрешение отлучиться и сопроводить её до озера Браччано. Я хотел нанять для неё паланкин, но она настояла ехать верхом.

— Я езжу верхом с двух лет, — сказала она. — Ты ведь не считаешь меня избалованной южанкой? Я хочу видеть местность, по которой мы поедем.

Она расцвела прямо на глазах. Я не отважился сказать ей, что моя рукопись оборвалась на полуслове, и когда я задумался об этом позже, то подумал, что, возможно, это не так. В конце концов, а что ещё я надеялся от неё услышать? Хотел ли я получить какие-либо ответы? Я позабыл даже сами вопросы, когда вернулся к письму Гильдебранда. Я прочитал его письмо перед первой встречей с Гудрид, но как только она начала свой рассказ, я не вспоминал о письме кардинала, оно совершенно вылетело у меня из головы. Смерть, Страшный Суд, Ад и Рай. Гильдебранд ожидал почерпнуть из её рассказа какие-то доказательства этой доктрины? Конечно же, нет. Понял ли я, что это всего лишь уловка, орудие, что будет использовано в противостоянии фракций? Гильдебранд собирался дискредитировать Адельберта, но Адельберт умер, и теперь о нём почти забыли. Я расстроился, что наша работа закончилась так внезапно. Порой мне кажется, что она могла бы рассказать мне больше.

Но разве я мог сердиться на неё? Когда мы выехали из Рима, моросил мелкий дождик, который прекратился, как только мы отъехали от реки, а едва мы миновали Ватиканский холм, выглянуло солнце. Она ехала верхом легко, будто родилась в седле, знали бы вы, с какой прямой спиной она сидела в седле. Всё время, пока мы ехали по дороге, она рассматривала окрестности, её глаза снова вдруг заблестели озорными искорками. Она не надевала вуали, и, конечно же, привлекала внимание путников. Знаете, мужчины думали, что она молода, так как ехала одна, они поворачивали шеи, и когда видели пожилую женщину, кто-то пожимал плечами, кто-то сплёвывал, но большинство проходили, не говоря ни слова. Иногда ей кричали вслед, и я краснел, но если она и понимала, что ей кричат, то не подавала вида. Гудрид не обращала внимания, её интересовало всё остальное — она расспрашивала о виноградниках, садах, о скоте, о горах впереди, и о море далеко на западе. Она засыпала меня вопросами, которые мог бы задать фермер — о времени года, когда вызревает урожай, сортах и культурах, но я не мог толком ответить ни на один вопрос. Я покинул отцовскую ферму, когда мне было десять, и с тех пор я очень мало общался с крестьянами в тех странах, где побывал. Но мы путешествовали в полном согласии. Когда стало жарко, мы остановились пообедать в таверне, и просидели там, потягивая вино до самого вечера, когда тени стали длинными. Затем мы снова отправились в путь по белой пыльной дороге, пока наша одежда не покрылась толстым слоем белой пыли, которая набилась в волосы, скрипела на зубах и скапливалась вокруг глаз. Затем, со стороны моря, на западе зашло солнце, мы любовались восхитительными алыми облаками. Мы говорили о волке Хати, который каждый день преследует солнце по небу, и Бифросте, радужном мосте, соединяющем мир людей и богов. Мы вспомнили немало историй, которые я знал с детства, когда Рим был для меня пустым звуком.

Мы расстались на берегах озера Браччано. Она не пустила слезу, когда мы прощались. Я наблюдал за группой всадников, пока они не превратились в тёмное пятно на белой дороге. Я лил слёзы, чего совершенно от себя не ожидал. А затем неохотно повернул свою лошадь на юг, в сторону Рима.

"Мы встретимся в Исландии, если я не увижу тебя ранее". Почему она это сказала? Она знала? Было ли это просто фразой или слепой надеждой? В окружении сопровождающих всадников она выглядела такой хрупкой. Увидит ли она снова Исландию? А я? Внезапно мой мир наполнился множеством вопросов, такого не было с тех пор, как я читал запрещённые труды языческих авторов в закрытом кабинете библиотеки Реймса. Но теперешние вопросы отличаются от тех. Теперь мне кажется, я нахожусь в самом центре, а они окружают меня. Это грех? Я больше не знаю, где хочу быть, и очень скучаю по ней. Это было три месяца назад. Я подготовил особую копию для кардинала, которому, я подозреваю, это уже не нужно. Не сомневаюсь, эту копию занесут в каталог и спрячут в Латеранской библиотеке, возможно, она будет пылиться на полке до конца времён. У меня же осталась оригинальная рукопись. Мне стыдно за неаккуратный почерк, она говорила довольно много, и мне приходилось писать очень быстро. Меня всё ещё беспокоит боль в правой руке от запястья до локтя. Несколько недель после её отъезда мне приходилось держать руку в перевязи, конечно же, тогда, когда я не был занят работой. Лекарь сказал, что я должен как следует отдохнуть, если, конечно, вновь хочу пользоваться рукой, и запретил мне писать до конца Великого Поста. Так что на какое-то время я прервал работу над переводом Григория. Я должен чувствовать себя более расстроенным, чем на самом деле. Но как бы то ни было, я почти рад, что у меня появилось время поразмышлять.