Чтение онлайн

— И я о тебе думаю, Миша, — мягко сказала Аня. Михаил, глядя неотрывно, вслушивался изо всех сил. — Разве я, Миша, не понимаю, как вам трудно, какая война идет. Мы, девушки, тоже кое-что понимаем… Только не будем опять об этом… Не за тем я сюда приехала, чтобы замуж выйти, — совсем по-другому, застенчивым, горячим шопотом добавила она.

— Я этого и не думаю, Аня, — жарко вымолвил Михаил. — Но уж коли встретились, понимаем друг друга… Я так понимаю, Анюта, что тебе слово как боевой подруге даю и никогда не нарушу. И ты мне дай слово.

Он обхватил Анины плечи, запрокинул голову. Чувствовал под рукой мягкую прядь волос, грубый мех воротника. Ее нежная, прохладная щека скользнула из-под его губ.

— Мы советские люди, нам друг с другом играть не приходится. Скажи сейчас: хочешь мне жизнь облегчить?

Слова, так просто и задушевно сказанные старшим лейтенантом, всплывали в памяти, страстно срывались в темноту:

— Подхожу ли тебе как друг, как человека ценишь меня? Я тебя, Аня, все больше ценю как верного друга…

Он видел, что она все ближе приникает к нему, ее полузакрытые глаза совсем вплотную мерцают теплой чернью. Огромная нежность переполняла его сердце.

— Я тебе с Новой Земли чернобурку привезу, — прошептал ей в самое ухо. — Слово моряка — куплю самую лучшую.

Неожиданно и резко рванувшись, она высвободилась из его рук, взбежала на крыльцо.

«Обиделась… — похолодел Михаил. — Ясно — за чернобурку! Хорош я: русский человек, коммунист, а бухнул, как американский пижон. То — боевая подруга, а то — чернобурка»…

— Ты только, Анюта, не обижайся, — отчаянно сказал он. — Сморозил про чернобурку… Я же понимаю, ты не такая… Я от чистого сердца…

Она смутно темнела над поручнями крыльца: тоненькая прямая фигурка на фоне запорошенной снегом стены.

— Завтра приходи, — сказала отрывисто Аня, и ее голос прозвучал по-новому — холодно и чуждо. — Мне на дежурство пора.

Михаил взбежал по ступенькам, взял ее за руку.

Она отстранилась, но не очень, молчала, глядела в его яркие, пристальные, правдивые глаза. Опять совсем близко чувствовала его дыханье.

— Не сердишься, Аня? — попрежнему отчаянно сказал Михаил. — Я же понимаю, за такие слова… Это американцы своих девушек на шелковые чулки и всякое барахло ловят… Ты пойми: просто увидел, только теперь — раньше как-то глаз не доходил — у тебя воротник на шубке неважный, тебя в нем нашими ветрами насмерть просвистеть может…

«Глупый, глупый, — думала Аня. — Как могу на него обижаться! Если бы кто другой… А он это от любви сказал, правильно, что от чистого сердца… Он добрый… С виду хмурый, строгий, а какой добрый… Но как сделать, чтоб он ушел? Не могу еще решиться… Не хочу выходить замуж. Я же ему объяснила, что не за тем мы с другими комсомолками приехали сюда…

— Анюта! — страстно, нежно, вопросительно в который раз повторил Михаил ее имя.

«Если не уйдет сейчас, позову его к себе, — думала Аня. — Он хороший, близкий, самый родной… Никто еще не говорил со мной так… Он снова в море уходит на днях, может быть, на верную смерть… Они все уходят в море, может быть, на верную смерть. Но этот самый близкий, любимый. Мне все труднее расставаться с ним».

— Завтра приходи, — снова упрямо сказала вслух. — До завтра недолго.

«Нельзя сказать ей! — подумал Михаил, и сразу озноб пробежал по спине и бросило в жар. — Нельзя сказать ей, что, наверное, уйдем нынче ночью! По всем признакам уйдем нынче ночью, на обстрел берегов… А был бы другой разговор! Хотя бы намекнуть? Нет, командир всегда предупреждает: каждый выход — военная тайна, скажешь одной — пойдет по всей базе… Еще имею больше часа, должен вернуться на корабль двадцать ноль ноль… Хочу получить сейчас же ее крепкое слово, не могу уйти просто так…»

Но он молчал, ни слова не сказал о корабле. Нет, никаких намеков! Будь что будет… Она скользнула внутрь, закрылась наружная дверь на тяжелом блоке. Он шагнул следом — в темноту крыльца, нащупал дверь в квартиру.

Прихожая была освещена. За одной дверью пело радио, за другой стояла полная тишина.

— Аня, — сказал Михаил, — впусти на минутку.

За дверью молчание. Заперлась, наверное, на ключ. Михаил нажал ручку. Конечно, заперлась на ключ.

— Аня, впусти на минутку.

Вдруг у него сжалось сердце: за дверью послышалось всхлипыванье, тихий, беспомощный плач. Он стоял, замерев, в маленькой пустой прихожей, в своей шинели с начищенными пуговицами, в проледеневших хромовых ботинках. Плач прекратился. И музыка по радио прекратилась, оборвавшись мягко и внезапно.

— Сейчас по радио тревогу объявят, — громко сказал Михаил. — Слышь, Аня? Все равно в убежище итти.

И верно: снаружи, со стороны пирса, густо завыл буксир. И тотчас что-то щелкнуло в приемнике.

— Внимание! Говорит штаб противовоздушной обороны. Внимание! Воздушная тревога.

Михаил выбежал на крыльцо. С окрестных сопок били зенитки. Как всегда — будто торопливое хлопанье огромного огненного бича. Внизу было темно, база молчала, затаилась в горах, и только в стороне скрещивались медленно летящие малиновые шарики, расцветали оранжевые язычки разрывов.

Все — как обычно. Но вот наступил день. Фантастический зеленовато-голубой мертвенный свет залил окрестности.

Шипящая огненная тарелка медленно опускалась над деревянными домиками базы. Она плыла в небе, как плоская световая медуза, и даже сквозь грохот стрельбы и рокот самолетов было слышно ее шипенье.

Михаил рванулся в подъезд. Но Аня уже стояла рядом с ним. Кутаясь в свою шубку, смотрела на небо.

— Осветительные кидает! — крикнул Михаил. — С осветительными дело хуже. Я на корабль, Аня!

Он еще раз оглянулся, сбегая с крыльца. В неестественном свете ракеты ее лицо казалось очень худым и трогательно близким.