Чтение онлайн

— С тебя нянька знатная выйдет, — заявила она Сенцову. — Не женат? Ой, напрасно. Тебе десять сынов иметь надо и десять дочерей — всех справишь и в люди выведешь.

— А мне что скажете? — заинтересовался Долганов, оглядываясь на Наташу.

— А тебе, батюшка, что тосковать? Первенец не за горами, и есть с кем совет держать. Ну, ты! — набросилась она на Колтакова, пытавшегося поднять ребенка. — Это тебе не колесо крутить. Растопырил руки…

— Никакого у вас понятия, мама, о нашем штурвале, — притворно обиделся Колтаков. — У нас не колеса, а рукоятки. Ну, как в трамвае.

— Еще того лучше. Оторвешь ненароком ручку ребенку.

Когда Колтаков отошел к жене, она шепнула Долганову:

— Люблю парня, а только нельзя иначе — забалуется ваш брат от ласк быстро.

Бекренев спросил Колтакова:

— Товарищи были у вас?

— Некоторые уже два раза прибегали. Женатым охота младенца посмотреть. Вот только Ковалева словно подменили. Мрачный что-то…

— Воевать хочет, — пояснил Долганов, — жалуется, что мало воюет корабль.

— Наташин браток, мальчишечка, все пристает: расскажи про морской бой. А что расскажу? — сказал Колтаков.

— Будет, будет что рассказывать, — многозначительно сказал Долганов.

Наташа, взяв на руки ребенка, встревоженно взглянула на мужа. Она лучше всех уловила тайный смысл обещания и вспомнила, что говорил ей Николай по дороге. Но тут маленький Колтаков, до сих пор равнодушно переходивший из одних рук в другие, вдруг потянулся к Наташе вытянутыми и жадно открытыми губками.

— Учитесь, Наталья Александровна. Чай, скоро свой будет, — громко сказала бабка. Наташа покраснела под ее пытливым взглядом и ответила такой горячей, хотя и немой, просьбой сохранить ее тайну, что старуха в свою очередь смутилась.

Но ревность догадлива и чутка. Едва хозяйка разлила в рюмки ягодную настойку, как Сенцов потянулся с рюмкой к Наташе и предложил тост за счастливых матерей и радостное детство, преданно глядя в ее глаза. И Наташа не захотела ему лгать. В общем шуме неторопливо и ласково ответила:

— Спасибо, Сереженька.

Уже затемно они распростились с хозяевами и друзьями, и Николай Ильич пошел с Наташей в гостиницу. Долго молчали, соединив руки и ощущая их родное тепло. На высоком берегу Двины Наташа предложила посидеть. Она накинула на себя шинель мужа и прижалась к его плечу. Чудесно глядеть на небо, где среди звезд плывут огоньки самолетов, и слушать плеск воды под винтами бессонных, покрикивавших при встрече буксиров.

— Не холодно, хорошо? — спросил Николай Ильич.

— Очень хорошо, очень тепло, — благодарно шепнула Наташа. — Ты за меня не бойся. Я крепкая стала, и умнее, что ли.

Он поцеловал согревшиеся в его руке пальцы.

— Пришла наша зрелость, Наташенька. Общая народная зрелость наступает. И, кажется, сил хватит не только на разгром Гитлера, но и для ускоренного развития после войны. Хочется думать, что солоно придется разным Ручьевым, вообще чинушам и эгоистам.

— Знаю их, — вздохнула Наташа, — по своему коллеге Чике. — И вдруг неожиданно для себя спросила: — А эта твоя, по твоей идее операция, очень опасна?

«Почему рядом с радостью должно быть страдание?» — на секунду возмутилась в нем любовь. Он обнял Наташу, сознавая, как было бы милосердно ответить ей, что никакой особой сложности в задуманном им бою нет. Но тут же ему стала противна жалость. Она унижала и любовь, и веру в силы Наташи. Нет, он не мог лгать. Он должен был внушить ей ту силу жизнестойкой уверенности, в которой жил сам. И опять сжал ее похолодевшие пальцы.

— На войне всегда опасно, Наташа. Но смерть боится жизни.

…На второй и третий день после этой встречи Наташа была занята на совещании. Она выступала с успехом и даже скептического Чику заставила признать, что надо изменить методологию сводок погоды. Она еще надеялась встретить Николая Ильича, но получила только прощальную записку. Из-за срочного выхода кораблей в высокие широты ни он, ни Сенцов не могли ее навестить.

Ледоколы, тральщики и черные, тяжело груженные транспорты ворочали на запад. Под опекой миноносцев Долганова остался один огромный теплоход. Со своими высокими белоснежными надстройками, ярко окрашенными трубами и взвитыми к клотику сериями еще более ярких флагов, как бы вывешенных по случаю праздника, он не выглядел судном, нуждающимся во внимательном и сильном эскорте. К тому же море в этот день тоже простиралось праздничной штилевой гладью. Необозримая пустыня его с мостика казалась перевернутой круглой чашей, центр которой неизменно занимают три корабля — бело-желтая многоярусная «Ангара» и серо-голубые, шаровые, проникшие к воде резвые эсминцы. На краях чаши синь воды переходила в синь высокого неба, и только мириады бликов, в которых отражалось незаходящее солнце, обозначали их зыбкую границу.

Только на третьи сутки в этом пейзаже кое-что изменилось. Синь неба на северо-востоке стала белесой — значит где-то близко объявились ледовые поля. Отдельные разломанные льдины архипелагами плавучих островков, то плоских, то торосистых, стали проплывать обочь конвоя.

За войну Сенцов не был на путях к Новой Земле. И теперь хлопотливые птицы напомнили ему о счастливых месяцах плавания на гидрографическом судне. Серые буревестники парили над самой поверхностью воды, упорно плыли за кормой, терпеливо выжидая часа, когда за борт выбросят объедки. Моевки и белые хитрые «бургомистры» взмывали над неуклюжими, короткокрылыми соперниками. Выкрик «рот-тет-тет» перебивался плачем чаек. Щурясь от косых лучей солнца, Сенцов наблюдал полет большой стаи казарок. У крыла мостика камнем пал на воду поморник. У него были длинные рулевые перья темно-бурого цвета и белая грудь. «Ю-ю-ю-ю», — с каким-то присвистом крикнула птица почти над ухом Сенцова, и он невольно отпрянул.

— Совсем как штурмовик! — одобрил Колтаков. — Вот люрики и чистики — те больше в дрейфе лежат, как дозорные суда.

Сенцов подумал, что война вторглась даже в представления о природе. Теперь он сам, заметив пенный след на воде после пробега резвой касатки, сравнил его с движением торпеды и встревожился. А ведь легко сделать непоправимую ошибку — принять торпеду за касатку.

Он хотел сказать об этом Николаю Ильичу или Бекреневу, но услышал доклад наблюдающего и убедился, что эта же мысль владеет всей вахтой.

В этот день Сенцов почти не видел Николая Ильича. Пользуясь затишьем, Долганов продолжал разрабатывать план удара миноносцев по неприятельскому конвою в комбинации с торпедными катерами и авиацией. Он успел просмотреть в Архангельске и в плавании стопку наставлений. Параграф за параграфом вырастала записка о будущем бое. Ему, однако, не хватало предметного знания тактико-технических средств катеров, и он подосадовал, что в Архангельске поспешил отпустить Игнатова в бригаду торпедных катеров. С его консультацией предположения и выводы были бы надежнее.

Когда Сенцов вошел перед ужином в каюту, Долганов обрадовался:

— Ну, новый инспектор боевой подготовки, что знаешь о торпедных катерах?

Он донимал Сенцова дотошными вопросами о скоростях, маневренности, дымовой аппаратуре и средствах связи, и Сенцов отвечал обстоятельно и полно, будто на этих катерах, лишь несколько недель назад поступивших на вооружение флота, прошла его командирская жизнь.

— Ты — настоящий штабной офицер. И откуда у тебя такая универсальность?!

Сенцов был польщен, но упрямо отмахнулся: