Чтение онлайн

Муссолини, освобожденный немцами из-под домашнего ареста и назначенный ими «верховным главой Италии», ждал своего часа в немецкой военной миссии как в самом безопасном месте. Ему не нравилось, что делают с его столицей германские друзья и союзники — однако его мнения никто не спрашивал. И в конце концов, править, даже сидя на чужих штыках, все-таки лучше, чем быть свергнутым, арестованным, а завтра, возможно, и казненным?

А этих чертовых повстанцев становилось все больше! К вечеру немцы оказались в положении обороняющихся, удерживая Ватикан и несколько кварталов в центре. И пришли сообщения, что идущие на Рим войска вынуждены по пути вступать в бой с частями итальянской армии — идут, успешно разгоняя этот сброд, но несут потери и могут не успеть в срок. Причем севернее Рима сложилась очень опасная ситуация, когда две итальянские танковые дивизии, «Фреччия» и «Чентауро», вступили в настоящий бой с «тиграми» батальона «Фельдхернхалле», и лишь с помощью подошедшей мотопехоты и артиллерии дивизии «Фельдхернхалле» удалось рассеять итальянцев и заставить их отступить.

Хорошо еще, что не было всеобщего бунта на итальянском флоте. В Генуе на верфях «Ансальдо» стояли новейшие линкоры «Рома» и «Имперо», первый завершал ремонт после битвы у острова Сокотра, второй вот-вот был должен вступить в строй; также был почти готов авианосец «Аквила», и ремонтировались тяжелые крейсера «Больцано» и «Триест». В Специи находилось линкоры «Чезаре» и «Кавур», крейсера «Каторна» и «Монтекуоли», эскадра в составе линкоров «Дориа», «Дуилио», тяжелого крейсера «Гориция» находилась в Александрии. Было сделано предупреждение, что в случае беспорядков люфтваффе нанесет по кораблям мощный удар — и похоже, это оказалось действенным, или было всего лишь затишье перед грозой?

Заканчивался первый день Сопротивления, как после это было записано в итальянском календаре.

Экипажи эсминцев «Куйбышев» и «Урицкий» шутили:

— Нас надо с «моржихой» в один дивизион объединять. А что, третьим номером, вместо «Карла Либкнехта», который с сорок первого из ремонта выйти не может. Нет, к эскорту конвоев старые «новики» тоже, конечно, привлекают иногда. Но заведено — как «моржиху» в море, так мы в сопровождение.

— Скажешь тоже, третьим! — сказал старшина-зенитчик, смотря на низкий силуэт, стелющийся в волнах. — Первая она у нас. Единственный подводный линкор, круче любого «Тирпица», весь их флот скушала, и еще давай!

— Николаич, а чего тогда мы ее сопровождаем? — спросил юнга, над которым старшина взял шефство уже полгода назад. По боевому расписанию, подносчик патронов к 37-мм автомату, ну а пока авианалета нет, можно и поболтать. А старший товарищ, которому едва за тридцатник, кажется дедом уже, которому и по отчеству не зазорно.

— Порядок такой. Чтобы уж точно никаких трудностей. Хотя бы там, где мы можем достать. И думаю, с ее размерами у берега трудно — в океан выведем, а там уж, фрицы, своему богу молитесь.

— Николаич, а правда, что там все орденоносцы в экипаже? — спросил юнга. — О чем ты с ними толковал в клубе позавчера, если не секрет?

— Правда, — сказал старшина первой статьи. — Врать не буду, но все, кого я видел при параде, и званием не ниже меня, и наград минимум по две. А разговаривали мы, вот не поверишь, об истории. Я ж в Ленинградском университете учился, ты знаешь. После… не будем об этом. Только до сих пор понять не могу, отчего вдруг вытащили меня, и не в пехоту, а во флот, я же море раньше лишь с берега видел? А перед походом так вообще история была. Я в клуб забежал, книги в библиотеке поменять. А там подходят ко мне двое, первый аж кап-один, причем с самой «моржихи», видели ребята, как он с борта сходил; а второй вообще со звездами в петлицах, гэбэшный генерал, но он в стороне стоял, смотрел. И спрашивает меня кап-один: «Ты такой-то?» — и фамилию мою называет. Так точно, я! «Ну, так ты мне и нужен — ты ведь на историка учился? Вот, попали ко мне записи по этой части, мне заниматься недосуг, а тебе должно быть интересно. Возьми — если свидимся после, расскажешь, как на твой взгляд». И еще совет дал: «Как война кончится, демобилизуйся и учись. Историком будешь», — тут он на гэбэшного посмотрел, тот кивнул благожелательно. А тот, с «моржихи», меня еще «профессором» назвал, шутя. Вот и думай, что это было?

— А записи о чем? — спросил юнга.

— Тебе не интересно: о древней истории, — ответил старшина. — Что-то о тюркских народах степи, кто у Каспийского моря жил, тысячу лет назад. И применительно к ним теория Сталина про этногенез и пассионарность. А язык простой и понятный, ну будто я сам писал!

— Отчего же не интересно? — даже обиделся юнга. — Я про историю читать люблю. Ты же сам, Николаич, мне советовал. «Заговор против Ольги», «Выиграть время» и про Полтаву, про Шипку — как этот Сербов пишет, вот кино бы снять! Дай после глянуть, любопытно же!

— Может, и дам, — сказал старшина, — только не потеряй и не порви: не книга, а листы, на машинке печатанные. Интересно все ж, кто писал? Но не скажет ведь тот капитан первого ранга, да еще и ГБ тут каким-то боком. А, ладно, до конца похода дожить еще надо, война ведь! Глянь, «моржиха» на погружение пошла!

— Интересно, против кого? — спросил юнга. — У немцев вроде флота на Севере уже не осталось. Снова лодки гонять?

— Адмиралам виднее, — отмахнулся старшина. — Раз пошла, значит, так надо. А куда и зачем, нам знать не положено. Может, союзникам помочь — что-то не везет им, лупят их фрицы, как нас в сорок первом. А вдруг и вовсе из Гавра в море скинут?

— Раньше мы в Берлине будем, — заявил юнга. — В кубрике говорят…

— Говорить много чего можно, — заявил старшина. — Главное, сломается немец или еще потрепыхается? «Пассионарных», как товарищ Сталин их назвал, там всех выбили, или еще остались? Если всех — то сливай воду: рассыпется Германия, как Пруссия перед Наполеоном. Но думаю, полгода, не больше, и кончится война. Может, к сентябрю уже — на гражданке будем и учиться сможем пойти. Или ты, Валька, в кадрах хочешь остаться?

— Не решил еще, — ответил Валентин Пикуль, пятнадцатилетний юнга Северного флота, пока еще не писатель, известный всему СССР и зарубежью. — Мне вообще-то в Ленинградское военно-морское училище предлагали. И на заводе здесь тоже интересно. Но и литература нравится очень — вот только разве на писателей где-нибудь учат?

«Прощай, любимый город. Уходим завтра в море».

Эту песню в нашей реальности, кажется, в сорок пятом написали — а тут уже по радио поют. И мы уходим — причем, по иронии судьбы, туда, куда не дошли в 2012 году.

После похода к Шпицбергену, стояли в Полярном, ожидая приказа — в Северодвинск, на завод. И состояние корабля беспокойство внушает, при такой интенсивности, из похода в поход, и разговоры были, причем вполне серьезные, что нас собираются на Тихий океан перебросить, когда там против Японии начнется. Подо льдами через полюс, а вот дальше будет огромный гемор, Чукотское море и Берингов пролив, уж очень мелководные они, зато многолетние льды туда нагоняет, даже не торосы, а мини-айсберги, сидящие в воде очень глубоко, так что внизу до дна остается лодке только протиснуться, а уж всплыть в случае чего невозможно никак. В океане подо льдом легче, там и глубина есть, и свобода маневра. Потому командиры атомарин, ходившие этим путем, бывало, в мирное время получали боевые ордена, а то и Героя — и ходили, в подавляющем большинстве случаев, летом, когда льды отступают на север.

Так и нам ожидалось — плановый ремонт с техобслуживанием, и где-то в августе, если, конечно, здесь, на северном театре, ничего не произойдет, выход на восток. Причем база для нас предполагалась не во Владивостоке, а в Петропавловске-Камчатском. Поскольку свободный выход в океан — а японский флот пока что очень силен, не успели пока американцы его проредить. Однако же в наших планах там — и Корея (вся! нет никакого договора о какой-то там параллели), и Южный Сахалин, и Курилы, и даже, возможно, Хоккайдо.

Эти оперативные планы я и обсуждал в Москве, в Наркомате ВМФ. Ну, и некоторые вопросы уже послевоенного кораблестроения — например, иным будет «проект 613» в этой реальности, совсем не копия того, какой я знал. Первое отличие — он гораздо крупнее, размерами приближаясь к «двадцать первой». Поскольку считалось, что будет действовать на более удаленных театрах, и даже в океане, пока не будут готовы атомарины. Что улучшило условия обитаемости, а также позволило разместить в носу не четыре, а шесть торпедных аппаратов. Второе — иная технология постройки. Подлинные «613-е» в этом отношении застряли на полпути, корпуса собирались уже из секций, но проверка швов была гидравлическими испытаниями, а не рентгеном, как у немцев — что не позволяло заранее насыщать блоки оборудованием и кабельным монтажом, а также устанавливать механизмы еще на стапеле. Может быть, это было и правильным решением, учитывая реальные возможности той судостроительной базы — но наше появление изменило ситуацию и тут: именно под наши нужды на Севмаше еще с лета сорок третьего успешно применялись рентгеновские аппараты контроля состояния материала и сварных швов. Третье — оборудование было также иным. Рыбинцы, еще в сорок втором обследовавшие вспомогательные дизеля «Воронежа», сделали чудо: если на первых двух лодках, строящихся в Северодвинске, еще предполагались моторы 37Д, то на следующих предполагался переход на многорядные «звезды». Аккумуляторных групп также было не две, а четыре, как на «двадцать первых». Совершенно другим было и электрооборудование, даже напряжение в сети другое, чем на «катюшах» и «щуках», новыми были гидро- и радиолокаторы, штатно появились «Буси» — приборы управления торпедной стрельбой, адаптированные как к обычным прямоидущим, так и к управляемым торпедам. И развернуть строительство таких лодок предполагалось, после завершения испытаний первых двух и внесения корректив, сразу большой серией — в знакомой мне истории «613-х» построили больше двухсот штук, здесь же, с учетом того, что предполагается задействовать и промышленность будущей ГДР, выйдет уж точно не меньше!