Чтение онлайн

Свадьба состоялась в середине мая. В России женились в мае редко. Женишься в мае — будешь маяться всю жизнь. В Дании такого поверья нет. Да и время поджимало. Почти весь привезенный товар я продал, а трюм судна набил бочками с сельдью. Надо было везти ее на продажу. Можно было в Гамбург, а можно на восток, в Ригу или Нарву, где ее покупали русские купцы и везли вглубь материка. На Руси соленая селедка пользовалась особым спросом. Там были проблемы с солью.

Обвенчались мы в соборе. На свадьбе присутствовал весь Ольборг и его окрестности, то есть, все те, кто участвовал в путине. Невеста была необычайно нарядна. Я подарил ей задолго до свадьбы по отрезу кисеи, алого и белого атласа и золотой парчи, из которых она вместе со служанками сшила роскошный подвенечный наряд, а также башмачки, вышитые золотом в виде цветков, и золотые сережки с бриллиантами и цепочку с крестиком, в центре которого был небольшой, но розовый бриллиант. Венчал священник лет тридцати пяти, дородный и тормозной. Как мне сказали, племянник орхусского епископа. Двигался он медленно, словно во сне. Короткая процедура из-за него стала раза в два продолжительнее. Пока что много времени на венчание не тратили.

Когда мы вышли из собора, Лорен Алюэль по моему приказу начал рассыпать в толпу мелкие монеты. Раньше здесь такого обычая не было. Да и потом не будет. Давка была такая, что нашу свадьбу не забудут много лет. Если раньше меня считали очень богатым, то теперь — очень богатым и расточительным, если выражаться мягко. Но иностранцам разрешалось лезть на пальму.

Пир проходил в большом и высоком помещении городского склада. Из него вынесли во двор бочки с сельдью, а взамен расставили столы, которые собрали, как догадываюсь, со всех ближайших дворов. Вместилось сотни полторы гостей. Поскольку рыбой уже все объелись, подавали только мясо, печеное и вареное. Гости вверху стола пили вино, остальные — пиво. Впрочем, многие из знатных тоже предпочитали пиво. Вино здесь не пользовалось особой популярностью. Скорее, подчеркивало статус. На этот пир были приглашены музыканты, певцы, акробаты, шуты. Особенно мне запомнился молодой поэт Андерс — обладатель длинных волос, настолько светлых, что казались седыми, и худого вытянутого лица со впалыми щеками. Он нараспев, тягуче воспроизвел длинную балладу, как я с трудом понял, о несчастной любви. О счастливой любви никто слушать не будет, слишком скучно. Стих был построен не на рифмах, а на аллитерациях — повторение одинаковых или однородных согласных (на дворе трава, на траве дрова). Из-за этого и понимал я с трудом. Голос у Андерса был душевный и намагниченный. Мне кажется, слушателей больше очаровывал именно голос, а не текст, который, скорее всего, посредственный. В талантливых стихах нет места для музыки или голоса чтеца. Любая добавка их портит. Поэта похвалили громкими криками и посадили за стол, в самом низу.

Там и случилась драка, без которой свадьба не свадьба. Побили душевноголосого поэта. Не завистливые коллеги, а один из гостей. За то, что Андерс приставал к его жене. Или жена приставала — попробуй разберись! Вломили ему от души. Как мне сказал тесть, не впервой. Поэт Андерс был охоч до чужих баб. Я послал бедолаге, который во дворе отмывал окровавленное лицо, пять экю. Этих денег хватит здесь на несколько месяцев приличной жизни.

После чего я подумал о том, где проходит грань между почитанием таланта и правами его бездарных современников? Ведь всё хорошее талант отдает людям, а остальное — тем, кто рядом. Поэтому далекие в пространстве и времени люди уверены, что таланту надо прощать всё. Тем, кто рядом, и другим недалеким так почему-то не кажется. В итоге Пушкин белый и пушистый, а Дантес черный и колючий, хотя на дуэли первый был в темном, а второй — в белом. Потомки уверены, что Дантес обязан был прощать «солнцу русской поэзии» любые оскорбления. Их бы в салон, где слово честь — не пустой звук. Посмотрел бы я, как они выслушивали бы оскорбления в свой адрес. А наш гений делал это с гениальной изощренностью. Особенно любил в обществе показывать за спиной рога мужьям соблазненных им жен. На дуэль его вызывали более тридцати раз. Тех, кто простил наглеца, было, наверное, на порядок больше. Почти все дуэли заканчивались примирением или выстрелами в воздух. Никто не хотел убивать гения. Пушкин знал, что так и будет, и наглел дальше. Только на последнюю дуэль он ехал именно убивать, потому что на этот раз смеялись над ним. Не Дантес смеялся, но из-за Дантеса. От примирения «наше всё» благородно отказалось. Что должен был сделать Дантес? Молча и покорно умереть? А что бы вы сделали на его месте? Может быть, так же, как и он, выстрелили в ногу убийце, чтобы остановить его? Дантес ведь не знал, что секунданты, желая сделать, как лучше, уменьшили наполовину заряд пороха в обоих пистолетах. Получилось, как всегда. Пуля Дантеса попала в кость, не смогла пробить ее и срикошетила в живот. Зато ответный выстрел из-за уменьшенного заряда не убил Дантеса. Гения погубило желание спасти его. Впрочем, у меня есть теория, что поэт не имеет права пережить свой талант. Даже не теория, а подмеченная трагическая закономерность. К моменту дуэли Пушкин, как поэт, уперся в потолок. Кто-то должен был убить его, иначе Пушкину пришлось бы сделать это самому. Дама пик выпала Дантесу.

В конце пира были танцы, довольно незамысловатые. Я называю такие «два притопа, два прихлопа». Жениху с невестой танцевать не положено, поэтому мы с Хелле наблюдали, сидя за столом. Она выпила вина и захмелела. Задора в глазах стало в два раза больше обычного. Ей явно не терпелось стать женой во всех смыслах слова.

Спать мы с Хелле отправились на постоялый двор. В комнате стоял сильный запах свежескошенной травы, которой усыпали пол. Кровать застелена новым и чистым льняным бельем. Рядом с ней на трехногой табуретке стоял подсвечник с двумя свечами. Их зажгли перед нашим приходом. Свечи были восковые, распространяли сладковатый медовый аромат, который с трудом пробивался сквозь запах травы.

Хелле без всякого стеснения и моей помощи стянула с себя верхнюю одежду и обувь, оставшись в белой длинной шелковой рубахе.

— Рубаху снимать? — спросила она.

— Как хочешь, — ответил я, занятый стягиванием узких сапог.

Давно их не носил, предпочитал башмаки.

— Не буду, — решила Хелле. — Пусть все знают, что ты у меня первый.

Для меня было важнее, чтобы я это знал. О чем и сказал ей.

— Всё равно, пусть все знают, — настояла она.

Видимо, в городе пошли разговоры, что мы не удержались до свадьбы. Или что она одна не удержалась. Тогда пусть будет в рубашке. Результативнее всего авторитет мужчины подрывает непутевая жена.

Я у нее был первый. Впрочем, мне это стало уже безразлично. Одной больше, одной меньше… Понимая, как важен первый раз для Хелле, а в конечном счете и для меня, постарался сделать ей эту ночь запоминающейся. Она потом долго то ли хихикала, то ли всхлипывала, то ли чередовала эти два процесса.

— Я похожа на твою бывшую жену? — спросила она, когда я уже собирался заснуть.

— Нет, — вяло ответил я, пытаясь понять, какую жену имею в виду.

— Совсем-совсем не похожа? — не унималась Хелле.

— Немного похожа, — признался я. — Она тоже задавала слишком много глупых вопросов.

После чего меня оставили в покое.

Пир продолжался еще два дня. Тесть настаивал на неделе, но я сократил количество пыточных дней заявлением, что мне надо набрать и обучить команду. Матросы у меня были толковые, а вот комендоров и аркебузиров не хватало. Я объяснил Нильсу Эриксону, кто мне нужен и сколько буду платить.

— Думаю, наводчиками и аркебузирами станут сыновья наших родственников. Они считать умеют. — решил тесть. Видимо, на умении считать образование дворянских сыновей и заканчивалось. — Остальных наберем из сыновей моих арендаторов,

Тоже правильно. Арендную плату тесть в кои-то веки получит не только продуктами, но и деньгами.

Мне было без разницы, из кого набрать команду. Предупредил только, что за тупость буду переводить на менее оплачиваемую работу. Видимо, предупреждение сработало, потому что прислали ко мне три десятка моих новых родственников и три десятка сыновей арендаторов. Первые быстро научились стрелять из аркебуз и пушек. Сперва я всех сыновей дворян обучал и тому, и другому, а потом наводчиками сделал лучших, а аркебузирами — остальных. Сыновья бедняков стали заряжающими и подносчиками. Нанял и местного шкипера на роль лоцмана. Звали его Ларс Йордансен. Это был сорокачетырехлетний коренастый мужчина с кривыми ногами и густой рыжеватой бородой и усами, над которыми нависал мясистый красный нос, похожий на недозрелую сливу. Говорил он очень громко. Привык перекрикивать шум ветра и волн. Я его постоянно просил, чтобы не орал возле уха. Ему я положил тот же оклад, что и Лорену Алюэлю — десять экю в месяц. Точнее, эквивалент английскими золотыми розеноблями или серебряными датскими грошами — небольшими монетами с короной на одной стороне и буквой Е, крестом и местом чеканки на другой. Их называли нипеннингами — девять пфеннигов, на которые они менялись. Матросам, аркебузирам и комендорам платил меньше, чем когда-то французским, но все равно для них это были большие деньги. Здесь столько нигде не заработаешь. К тому же, им светила еще и треть добычи на всех. Не знаю, что насвистел экипажу Лорен Алюэль или ольборгцы сами домыслили, но многие соглашались служить бесплатно, только за долю от добычи. Как мне рассказали, в конце прошлого века и начале этого здесь процветали так называемые виталийские братья — местное название пиратов. Кое-кто из них неплохо нажился на грабеже торговых судов, пользуясь войнами между правителями государств, расположенных на берегах Балтийского и Северного морей. Потом ганзейцы поняли, что пираты мешают торговле, и быстро вывели большую их часть. Пиратов, как и тараканов, всех не выведешь.

Балтийское море, конечно, более приятное для плавания. Высоких волн здесь не бывает, потому что негде разогнаться, да и мелковато. Штили случаются редко. Зато дожди идут часто, и зимой прибрежные районы покрываются льдом. Впрочем, зимой я собирался сидеть у камина в новом трехэтажном доме, который сейчас строили на месте купленных мною двух дворов, расположенных рядом с центральной площадью Ольборга.

Проследовали проливом Эресунн или Зунд. В самом узком месте его, где между берегами чуть более двух миль, пока не было замка Кронборг, но пошлину уже собирали. С иностранных кораблей брали по пять с половиной марок за каждый ласт — сорок квадратных футов — груза. Нас пропустили неощипанными. Несмотря на то, что с грот-мачты свисал длинный красно-белый датский флаг, к нам подошел двенадцативесельный баркас с чиновником на борту. Ларс Йордансен прокричал ему, что судно принадлежит ютландскому дворянину Нильсу Эриксену из рода Гюлленстьерне. Этого хватило, чтобы нас оставили в покое. Или вид пушек сделал чиновника более покладистым. Я приказал на всякий случай приготовить их к бою. В узкостях мало времени на раздумья и подготовку. Копенгаген пока сокращен до размеров исторического центра и обнесен каменной стеной с круглыми и прямоугольными башнями. Нет моста, соединяющего столицу Дании со шведским Мальмё. Впрочем, пока что Дания, Исландия, Норвегия и Швеция — одно государство, называемое Кальмарской унией. В будущем в проливе движение будет, даже после постройки моста, — мама, не горюй! Транзитные суда идут в обоих направлениях, а наперерез им паромы, катера, яхты. Проскакивать пролив надо с закрытыми глазами, не обращая внимание на, как я их называл, суда поперечного плавания. Получалось не у всех. Каждый год происходило по несколько столкновений. Залатывали пробоины, которые напоминают акулью пасть, на судоремонтном заводе, который тут же, рядом. В общем, пролив Зунд приносил выгоду во все времена, только разными способами.

До Финского залива нас довел теплый и сухой южный ветер — большая редкость в этих местах. Потом сменился на северо-западный, и задождило. По Финскому заливу шли и днем, и ночью, несмотря на сложную навигационную остановку. Ночи были «белые», точнее, серые. Такое впечатление, что небо заволокли серые тучи, потому и не видно солнца. Я вел барк в Нарву. Раз уж соленая сельдь — товар для русских купцов, надо везти ее поближе к ним. До Новгорода добираться не рискнул. В Неву, может, и найду путь, хотя подходные каналы к ней пока не прорыли, а вот дальше лучше на гребном судне добираться. Зато Нарва соединена рекой с Псковом. По рассказам Ольборгских купцов, там большой русский гостиный двор с собственной каменной церковью, которую используют и как склад. Каменные здания более надежны при пожарах, которые в эту эпоху случаются часто.

Нарва располагалась на левом берегу реки с одноименным названием. Ее защищали ров шириной метров одиннадцать и каменно-деревянная стена высотой метров шесть. Сейчас шло строительство дополнительной каменной стены, которая охватывала большую площадь, пригородные слободы. На холме высился каменный донжон высотой метров двенадцать, возле которого тоже шло строительство. Скорее всего, там будет замок. Я помнил, что напротив эстонской Нарвы будет русский Ивангород. Пока его даже не начали строить. На правом берегу была небольшая деревенька. Нарвская пристань была длинная. Возле нее стояли две одномачтовые русские ладьи и несколько плоскодонных парусно-гребных суденышек.