Московские каникулы
Шрифт:
Р и т а. Да-а, загадочное письмо… Вот и Галя вчера говорила. Правда, в бреду…
С т а с и к. Ты можешь толком рассказать, что все-таки она говорила?
Р и т а. Нет, сначала у нее самой кой о чем спрошу. Утром она еще слабая была… И меня все торопила, чтоб я в школу не опоздала. А сейчас я у нее спрошу!
Идут. Навстречу входит Н е м ч и н о в а.
Н е м ч и н о в а. Вы это куда?
Р и т а. Галю навестить.
Н е м ч и н о в а. Не торопитесь.
Р и т а (испугавшись). Почему?
Н е м ч и н о в а. Гали нет. Она уехала.
Р и т а. Как — уехала? Больная?
Н е м ч и н о в а. Вот почитай. (Дает Рите письмо.)
Р и т а (читает). «Дорогая Нина Сергеевна! Я знаю, вы ко мне после школы придете, поэтому пишу. Извините, что вчера вам ничего не сказала и что вообще уезжаю без разрешения. Но я больше не могу прийти в свой класс, вы сами это поймете, когда узнаете все. Сейчас я лечу к маме в Новосибирск, у нее там я быстрей выздоровею. А потом — к отцу… И заживем мы, как прежде жили. Не судьба мне, видно, в Москве школу кончить… Не сердитесь на меня, но я не могу иначе. Вы — добрая, спасибо вам за это. Ваша ученица Галя Воробьева». (Пауза.) Нина Сергеевна, знаете, а ведь Галя не писала то письмо в газету — про стог сена…
Н е м ч и н о в а. Я только утром узнала. И про письмо, и про его автора. (Помолчав.) Это письмо написал мой муж.
С т а с и к (поражен). Николай Петрович?
Н е м ч и н о в а. Он самый.
Р и т а. Ой, как хорошо!
Н е м ч и н о в а. Что — хорошо?
Р и т а (смутившись). Ну, что из ребят никто не писал… Николай Петрович — это совсем другое дело… Каждый имеет право…
Н е м ч и н о в а. Да, он во многом бывает со мной принципиально не согласен. Считает, например, что я потворствую Стасику и тем самым порчу его. На мои уверения, что Стасик должен сам во всем разобраться и сделать выводы…
С т а с и к (глухо). Уж разберусь как-нибудь… Сделаю.
Н е м ч и н о в а. Как видите, мне тоже досталось на орехи в этом письме…
С т а с и к (Рите). Не понимаю… Если Галя его не писала… Почему она призналась в этом, когда я на нее набросился? И теперь вот — улетела?
Р и т а. Потому что она уверена — письмо написал Виктор. И сам же велел ей уйти из нашего класса…
З а т е м н е н и е.
Комната в квартире Межовых. За письменным столом, освещенным лампой под зеленым абажуром, сидит В и к т о р, он погружен в свои вычисления. Звонок в прихожей. Виктор не реагирует на него. Еще звонок, потом еще один. Затем звонок звенит не переставая. Наконец этот трезвон доходит до сознания Виктора, он вскакивает, бежит в прихожую и возвращается вместе со С т а с и к о м.
С т а с и к. Оглох ты, что ли?!
В и к т о р. Засчитался… (Включает верхний свет.)
С т а с и к. А мать где?
В и к т о р. В кино ушла. Или к соседям. Словом, не знаю…
С т а с и к. Что ж, тем лучше…
Звонок в прихожей.
Это Ритка.
Виктор выходит и возвращается вместе с Ритой.
В и к т о р. Надо понимать, произошло организованное вторжение?
С т а с и к. Ага. Убивать тебя будем.
В и к т о р. Двое на одного?
С т а с и к. В одиночку не справиться. Слишком ты грубошерстный.
В и к т о р. Ну вот что. Или выкладывайте, зачем пришли, или отваливайте. Мне работать надо.
Р и т а. Витя, дай чаю погорячей. Мы долго ходили по улицам, замерзли совсем. Такой туман опустился, до костей пробирает.
Виктор молча выходит. Стасик включает радио. Тихая музыка.
С т а с и к. Говори ты. Я не мастер сообщать подобную информацию.
Р и т а. Подожди, согреюсь сначала…
Возвращается В и к т о р, несет поднос с чайником, сахарницей и керамическими кружками. Молча расставляет все на журнальном столике, разливает чай в кружки и становится поодаль, скрестив руки на груди. Рита берет кружку и пьет, обжигаясь, чай.
Затянувшаяся пауза.
С т а с и к (с усмешкой). Беседа проходила в теплой, дружественной атмосфере…
В и к т о р. Валяй для разгона про погоду.
С т а с и к. Было. Туман, слякоть. Одним словом, осень наступила, высохли цветы.
В и к т о р. Тогда про хоккей.
С т а с и к. И с хоккеем все ясно.
В и к т о р (выключив радио). Что же тебе неясно?
С т а с и к (у письменного стола, небрежно полистав тетради Виктора). Неясно одно — когда ты своим трудолюбием хвастать перестанешь?
В и к т о р. Никогда. Труд превратил обезьяну в человека. Наука же сделает человека богом.
С т а с и к. А у кого голова наукоотталкивающей тканью покрыта — тому обратно в обезьяны подаваться? По твоей логике так выходит?
В и к т о р. Логика не моя, общечеловеческая. Не можешь стать ученым — становись поэтом, художником, трактористом, фрезеровщиком. Кем способен. Только становись. Поднимайся с четверенек.
С т а с и к. Но на первом месте, конечно, ученый?
В и к т о р. К твоему сожалению — да.
С т а с и к. И ты уверен, что будешь великим ученым?
В и к т о р. Не знаю.
С т а с и к. Врешь! Ты-то думаешь, что будешь. Но какая людям от этой учености польза, если ты ее только для себя накопишь — ради славы своей?
В и к т о р. Плевать мне на славу! Для меня главное знать — я сделал все, что мог!
С т а с и к. Вот-вот: я сделал! А для чего, для кого — тебе начихать!
В и к т о р. А какая обществу польза от тебя, если ты даже и будешь знать — для кого или для чего, но ни черта сделать не сможешь? Обществу не болтуны — специалисты нужны. Я хоть отдам ему реальные научные ценности. Большие или маленькие — другое дело… А ты что? Громкие слова о пользе человечества? Их и без тебя в мире вот так хватает!
С т а с и к. На это мне пока крыть нечем, ценностей у меня действительно кот наплакал… Да и у тебя… Если не считать отметок.
В и к т о р. У меня есть цель! Нужно ставить перед собой огромную цель, самую огромную! Пусть я никогда не достигну вершины, но идти к ней — уже счастье!
С т а с и к. Может, и у меня есть цель, откуда ты знаешь?
В и к т о р (декламирует насмешливо).
Хотел писать — но труд упорный Ему был тошен. Ничего Не вышло из пера его.