Московские каникулы
Шрифт:
Ты свою цель так умело прячешь от других, да, наверно, и от себя, что ее как будто и нет. Ради цели надо р а б о т а т ь, милый мой Стасик, работать изо всех сил, а не лелеять свою голубую мечту в тайниках души!
С т а с и к. «Работать, работать»… С пеленок, что ли?
В и к т о р. С пеленок! С того мгновенья, когда осознал ее! И уже ничего лишнего не должно существовать для тебя!
С т а с и к. Для тебя и люди лишние, даже родная мать! Создал себе идолище и приносишь ему в жертву все, даже собственные чувства!
В и к т о р. Ненавижу и презираю твои так называемые чувства! Счастлив, что выбрал математику, единственную науку, исключающую чувственное восприятие!
Р и т а (тихо). А ведь ненависть, презрение — тоже чувства. И не менее сильные, чем любовь.
В и к т о р (с усмешкой). Давно ждал этого словечка… «Любовь»! Утешение для слюнтяев всех времен и народов. У меня нет цели жизненной, у меня нет силы и упорства, чтобы идти вперед по дороге познания, — ничего, пустяки… Ведь в недалеком будущем там, за первым поворотом, меня ждет самое главное — л ю б о в ь…
Р и т а. Хорошо, пусть ты радуешься, что тебе не нужна любовь. Или что ты не способен на нее… Правда, глухой вряд ли счастлив от своей глухоты, да это твое дело. Но видеть любовь других людей к тебе… Ты же должен, ты обязан ее видеть?
В и к т о р. Я знаю одного человека, который любит меня, — мою мать. С меня достаточно.
Р и т а. А что Галя Воробьева чуть не умерла от любви к тебе — это ты знаешь?
В и к т о р. Воробьева? Да вы что? Разыграть меня явились?
Р и т а. Разыграть?..
В и к т о р. Ну рассмешить. У Воробьевой — любовь, да еще ко мне?! С вами животики надорвешь. Если она и способна на какую-то, как ты выражаешься, любовь, так это на любовь во все вмешиваться, всех поучать, переделывать по своему образу и подобию.
Р и т а. Да ведь она… Она готова была на костер за тебя пойти! И пошла!
В и к т о р. На какой еще костер? Чего ты плетешь?
Р и т а (ровным голосом). Галя считала, что письмо в газету написал ты. Была уверена в этом. И под нашим нажимом призналась, что сама написала его. Она думала, что ты написал письмо сгоряча, рассердившись на Стасика, и теперь жалеешь об этом, стыдишься этого.
В и к т о р. Совсем чепуха какая-то…
С т а с и к. Для тебя все чепуха, что не влезает в таблицу умножения. Или в любую другую, какие в математике существуют.
В и к т о р. Погоди… (Рите.) Но если не Галя… Кто же тогда написал письмо?
Р и т а. Муж Нины Сергеевны.
В и к т о р. Николай Петрович?!
С т а с и к. Ага, тихий геолог. Но принципиальный…
Р и т а (Виктору). Галя тебя считала автором. И чтоб защитить тебя, терпела наши издевательства — и твои в том числе. А не вытерпев… когда ты ей велел из класса уходить… бросила школу и уехала.
В и к т о р. Куда уехала?
Р и т а. К матери в Новосибирск. А потом — к отцу. Только там, где он сейчас служит, нет десятого класса…
В и к т о р. Когда она уехала?
Р и т а. Утром. Улетела.
В и к т о р (садится). Но я не знал… Даже не догадывался…
С т а с и к. Да что ты вообще знаешь? Что Рита сама любит тебя — знаешь? Что ваш дурацкий уговор, ваша развеселая игра во влюбленных, такая удобная для тебя, для нее давно стала пыткой, от которой выть хочется, — знаешь?
Р и т а. Стасик, не надо…
С т а с и к. Надо! (Виктору.) А что я Ритку люблю, жить без нее не могу — знаешь? И что только из чувства товарищества — одного из тех самых «чуйств», которые ты ненавидишь и презираешь, — из чувства дружбы к тебе я не говорил ей об этом?! Зато теперь скажу, чтоб она знала, да и ты заодно. (Рите.) Ватакусива анатао рэмбосимас!
Р и т а (с трудом). Ватакусива хокано хитоо рэмбосимас…
С т а с и к. Да разве нужна ему твоя рэмбосимас? Он только одного себя любит, великого и недоступного!
В и к т о р. Погодите, ребята, что-то у меня голова кругом пошла…
С т а с и к. Слава аллаху, хоть разок автомат не сработает!
В и к т о р. Значит, я Галю совсем не знал? Совсем не такой видел, какой она была на самом деле?
С т а с и к. Дошло наконец? Поздравляю!
Р и т а (Виктору). Галя сама никому и ни за что словечка бы не сказала! Но вчера у нее была высокая температура… Она даже бредила… И я г л а в н о е поняла.
В и к т о р. Что же делать теперь?..
Входит Е л е н а Г л е б о в н а.
Е л е н а Г л е б о в н а. О, да у нас, оказывается, гости!
Р и т а. Добрый вечер…
Е л е н а Г л е б о в н а. Витя, что ты им даже раздеться не предложил?
С т а с и к. Мы на минутку забежали.
В и к т о р (внезапно). Мама, где мои деньги, что я на магнитофон собрал?
Е л е н а Г л е б о в н а. У меня.
В и к т о р. Дай мне пятьдесят рублей… Нет, лучше сто!
Е л е н а Г л е б о в н а. Зачем тебе?
В и к т о р. Нужно. Я лечу в Новосибирск.
Е л е н а Г л е б о в н а. Куда?!
В и к т о р. В Новосибирск.
Е л е н а Г л е б о в н а. Ты с ума сошел! Ни с того ни с сего — в Новосибирск! Может, хоть объяснишь — зачем? Что случилось?
Виктор, не отвечая, подходит к телефону, набирает номер. Он уже полностью овладел собой.
В и к т о р (в трубку). Справочная? Какие самолеты вылетают сегодня в Новосибирск? Да, ночные тоже. Хорошо, я подожду.
Е л е н а Г л е б о в н а. Витька, если ты немедленно не скажешь…
Р и т а. Тетя Лена, миленькая, не мешайте ему! Пойдемте, я все расскажу… (Обняв Елену Глебовну, уводит ее из комнаты.)
В и к т о р (в трубку). Да-да, слушаю! Аэропорт Домодедово? Понятно. Минуточку, я запишу. (Берет ручку, записывает.) Большое спасибо! (Кладет трубку.)
С т а с и к. Совесть заговорила? Очень рад за тебя.