Чтение онлайн

Первый автор русской новой письменной литературы Антиох Кантемир в стихотворном обращении «К стихам своим», сетуя на то, что они, весьма возможно, будут не поняты и отвергнуты современниками (вечная тема поэтов!), так рисует их судьбу:

и при стихах дает примечание-справку: «Две весьма презрительные рукописные повести о Бове-королевиче и о Ерше-рыбе, которые на Спасском мосту с другими столь же плохими сочинениями обыкновенно продаются».

Торговля лубочными изданиями в Москве изображена на картине А. М. Васнецова «Книжные лавочки на Спасском мосту в XVII веке».

В середине XVIII века в связи с засыпкой Кремлевского рва и ликвидацией Спасского моста эта торговля переместилась на Никольскую улицу. Как особый род литературы лубочная литература конца XIX — начала XX века имела своих профессиональных авторов и своих издателей. Никольские книготорговцы как никто знали читателя и покупателя этих изданий.

Знаменитый московский книгоиздатель конца XIX — начала XX века Иван Дмитриевич Сытин, затеяв свое большое дело издания книг для народа, начал с издания лубочной литературы.

Сытин, хорошо знавший всех постоянных авторов Никольского рынка, говорит, что они состояли из «неудачников всех видов»: недоучившихся семинаристов, гимназистов, изгнанных за какие-либо провинности из гимназий, пьяниц — чиновников и иереев. Иные из них обладали незаурядным литературным талантом. Как пример можно привести знаменитого фельетониста Власа Дорошевича, который начал свой литературный путь с романа «Страшная ночь, или Ужасный колдун», проданного Сытину за пятнадцать рублей.

Никольских писателей ни в коем случае нельзя назвать халтурщиками. Скорее, это были энтузиасты, разрабатывавшие — и надо сказать, очень умело, с большим знанием дела и психологии читателя, — особый жанр литературы — лубочный, который, на мой взгляд, стоит в том же ряду литературных жанров, ничуть не ниже, чем научно-фантастический, детективный или приключенческий. Перед ними вставали свои творческие задачи, у них была своя авторская гордость, которая — увы! — слишком часто и грубо попиралась невежественными издателями. Они знали и высшую радость писательского труда — удовлетворенность своим созданием.

Сытин описывает, как один из таких авторов, по прозвищу Коля Миленький, отличавшийся удивительной робостью, принеся очередное свое произведение купцу и отдавая его приказчику (по робости он предпочитал вести переговоры не с хозяином, а с приказчиком), говорил:

— Вот что, Данилыч, голубчик… Принес я тут одну рукопись… Ужасно жалостливая штучка… Ты прочитай и пущай «сам» прочитает, а я после за ответом зайду… Очень жалостливо написано, плакать будешь…

Несмотря на установившееся в «образованных кругах» со времен Кантемира высокомерное пренебрежение к лубочным изданиям, на Никольской к ним относились серьезно и с уважением, здесь они назывались «народные книги и романы».

Но еще в XVIII веке в защиту лубочной литературы выступил Н. М. Карамзин. В его время символом дурного вкуса и нелепости считали необычайно популярный в народе (впрочем, его почитывали и многие дворяне) роман Матвея Комарова (автора «Милорда Георга» и «Ваньки Каина») «Несчастный Никанор, или Приключения жизни российского дворянина Н.».

Д. Б. Дамон-Ортолани. Н. М. Карамзин. 1805

Лубочными книжками торговали не только на Никольской, но и на Сухаревском и Смоленском рынках, на гуляньях и в других местах. Но всё это была, как говорится теперь, выездная торговля, на Никольской же был стационар. После революции, когда Китай-город стали занимать, вытесняя торговлю, бесчисленные советские учреждения, торговля «подержанными» книгами переместилась с внутренней стороны Китайгородской стены на внешнюю, где и возник знаменитый развал. Об этой заключительной странице истории книжной торговли на Никольской улице пойдет рассказ в главе о Лубянской площади.

На фотографиях Пантелеймоновской часовни начала XX века рядом с ней, слева, виден ничем внешне не примечательный старый двухэтажный жилой дом, принадлежавший перед революцией табачному фабриканту М. Н. Бостанжогло. Если бы не соседство с часовней, он никогда не попал бы в объектив фотографа.

В этом доме в 1800–1802 годах жил Н. М. Карамзин. «Я переменил квартиру и живу на Никольской в доме Шмита, — сообщает он в письме к И. И. Дмитриеву 20 июня 1800 года, — если не покойнее, то по крайней мере красивее». Можно понять последние слова Карамзина: его окна выходили на Владимирскую церковь.

Квартира и место настолько нравились Карамзину, что, ожидая приезда И. И. Дмитриева в Москву, он писал ему: «Я надеюсь, что ты согласишься жить со мною в одном доме, на Никольской, у Шмита, где во втором этаже есть прекрасные комнаты (шесть или семь), а я живу внизу, чисто и покойно».

К тому времени, как Карамзин поселился на Никольской, он был уже знаменитым писателем: были изданы «Записки русского путешественника», «Бедная Лиза», «Наталья — боярская дочь», а издававшийся им «Московский журнал» читали по всей России.

Карамзин прожил в доме Шмита на Никольской около трех лет, и именно здесь он пришел к решению писать «Историю государства Российского».

В очерке «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре» он написал, прозрачно маскируя, явно автобиографическое признание: «История в некоторых летах занимает нас гораздо более романов; для зрелого ума истина имеет особую прелесть, которой нет в вымыслах». В письме же к Дмитриеву говорит прямо: «Я по уши влез в русскую историю, сплю и вижу Никона с Нестором».

В то же время талант художника влечет его к созданию именно романов, тем более что в русской истории он находит множество фактов, которые привлекают его как сюжеты для романов. В 1801–1802 годах Карамзин пишет статью «О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств». Темы, предлагаемые художникам, это, судя по всему, темы его собственных обдуманных, но неосуществленных повестей: тут и призвание варягов, и восстание Вадима Храброго, и Вещий Олег, и крещение Руси Владимиром, и другие. Среди них назван сюжет — основание Москвы.

«В наше время историкам уже не позволено быть романистами, — пишет Карамзин, — и выдумывать древнее происхождение городов, чтобы возвысить их славу». Но несмотря на такое утверждение, далее он предлагает совершенно романную версию основания Москвы. Этот сюжет Карамзин записал в виде развернутого плана, с художественными деталями, и при некотором воображении легко представить себе сентиментальную повесть о «прекрасной жене дворянина Кучки».

«Москва, — пишет Карамзин, — основана в половине второго надесять века князем Юрием Долгоруким, храбрым, хитрым, властолюбивым, иногда жестоким, но до старости любителем красоты, подобно многим древним и новым героям. Любовь, которая разрушила Трою, построила нашу столицу, и я напомню вам сей анекдот русской истории или Татищева (т. е. вычитанный в книге В. Н. Татищева „История Российская с самых древнейших времен“. — В. М.).