Чтение онлайн

Но не только в мужских учебных заведениях учащиеся давали друг другу и преподавателям прозвища. Надежда Прокофьевна Суслова, известная тем, что стала первой дипломированной русской женщиной-врачом, в юности в 1850-е годы училась в Пансионе благородных девиц Юлии Пенигкау, помещавшемся на Тверской улице в доме княгини Белосельской (ныне магазин «Елисеевский»). Это был привилегированный пансион, в нем в то время учились девочки из аристократических семей: княжны Гагарины, Трубецкая, Олсуфьева и другие. В своих воспоминаниях Суслова рассказывает, что классные дамы имели прозвища: «Кобра» (за ядовитый и злобный характер), «Фифишка» (она каждое свое замечание начинала словами: «Фи, девочки, как это некрасиво!»), директриса — «Бурбонка», учитель немецкого языка — «Коршун», у воспитанниц также были прозвища: «клякса», «мовешка», «цыпочка». Саму Суслову прозвали «супонь», она однажды во время прогулки на Страстной площади развязала на упавшей лошади чересседельник и супонь и помогла ей подняться.

Среди москвичей были особо прославленные умельцы по изобретению остроумных прозвищ. Славился этим друг Пушкина С. А. Соболевский; из-за его склонности к острому словцу приятели называли Зубовский вал, на котором он жил, Зубоскальским.

Во многих литературных кружках Москвы конца XIX — начала XX века был обычай награждать прозвищами его членов. В «Среде» — писательском объединении, которое собиралось у Н. Д. Телешова, — давались прозвища сугубо московские. О них рассказывает Н. Д. Телешов в книге «Записки писателя»:

«Прозвища давались только своим постоянным товарищам, и выбирать эти прозвища дозволялось только из действительных тогдашних названий московских улиц, площадей и переулков. Это называлось у нас „давать адреса“. Делалось это открыто, то есть от прозванного не скрывался его „адрес“, а объявлялся во всеуслышание и никогда „за спиной“.

Например, Н. Н. Златовратскому дан был сначала такой адрес: „Старые Триумфальные ворота“, но потом переменили на „Патриаршие пруды“; редактору „Русской мысли“ В. А. Гольцеву дали адрес: „Девичье поле“, но после изменили на „Бабий городок“; Н. И. Тимков-ский назывался „Зацепа“; театральный критик С. С. Голоушев — „Брехов переулок“; Е. П. Гославский — за обычное безмолвие во время споров — „Большая Молчановка“, а другой товарищ, Л. А. Хитрово, наоборот, за пристрастие к речам — „Самотека“; Горький за своих босяков и героев „Дна“ получил адрес знаменитой московской площади „Хитровка“, покрытой ночлежками и притонами; Шаляпин был „Разгуляй“. Старший Бунин — Юлий, работавший всю жизнь по редакциям, был „Старо-Газетный переулок“; младший — Иван Бунин, отчасти за свою худобу, отчасти за острословие, от которого иным приходилось солоно, назывался „Живодерка“, а кроткий Белоусов — „Пречистенка“; А. С. Серафимович за свою лысину получил адрес „Кудрино“; В. В. Вересаев — за нерушимость взглядов — „Каменный мост“; Е. Н. Чириков — за высокий лоб — „Лобное место“; А. И. Куприн — за пристрастие к лошадям и цирку — „Конная площадь“, а только что начавшему тогда Л. Н. Андрееву дали адрес „Большой Новопроектированный переулок“, но его это не удовлетворило, и он просил дать ему возможность переменить адрес, или, как у нас это называлось, „переехать“ в другое место, хоть на „Ваганьково кладбище“.

— Мало ли я вам про покойников писал, — говорил, бывало, Андреев. — У меня что ни рассказ, то два-три покойника. Дайте мне адрес „Ваганьково“. Я, кажется, заслужил.

Не сразу, но просьбу его все-таки уважили, и он успокоился.

Над этими адресами хохотал и потешался А. П. Чехов, когда однажды в его ялтинском кабинете мы рассказывали о них.

— А меня как прозвали? — с интересом спрашивал Антон Павлович, готовясь смеяться над собственным „адресом“.

— Вас не тронули, вы без адреса.

— Ну, это нехорошо, это жалко, — разочарованно говорил он. — Это очень досадно. Приедете в Москву, непременно прозовите меня. Только без всяких церемоний. Чем смешнее, тем лучше. И напишите мне — как. Доставите удовольствие».

Пословицы, поговорки, как и произведения других фольклорных жанров, обычно безымянны. Конечно, кто-то их придумал, сложил, но их имен мы не знаем, и всех этих неизвестных авторов объединяем под одним именем — народ: народ говорит, народ сложил…

Но среди московских пословиц есть группа таких, автор которых хорошо известен, — это Александр Сергеевич Грибоедов.

A. С. Пушкин, познакомившись в Михайловском с полным текстом комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума», в январе 1825 года написал в письме А. А. Бестужеву: «О стихах я не говорю: половина — должны войти в пословицу».

Владимир Федорович Одоевский, москвич, постоянный посетитель московских гостиных и салонов, в заметке, напечатанной почти тогда же, когда Пушкин писал свое письмо Бестужеву, свидетельствует: «Почти все стихи комедии Грибоедова сделались пословицами, и мне часто случалось слышать в обществе целые разговоры, которых большую часть составляли стихи из „Горя от ума“».

B. Г. Белинский в восьмой статье цикла «Сочинения Александра Пушкина», написанной в 1844 году, отмечает дальнейшее проникновение грибоедовских цитат в живую речь: «Стихи Грибоедова обратились в пословицы и поговорки; комедия его сделалась неисчерпаемым источником применений на события ежедневной жизни, неистощимым рудником эпиграфов!»

В. И. Даль в свой сборник «Пословицы русского народа», материалы для которого собирал в тридцатые-сороковые годы, не включал книжные, литературные цитаты и афоризмы, он брал пословицы, как объясняет в предисловии к сборнику, из живого русского языка, из речи народа. И тем не менее в его сборник вошли, придя из живой речи, две грибоедовские «пословицы». При издании Даль пометил их источник — «Грибоедов». Первая помещена в разделе «Начальство — служба» — «Служить бы рад, прислуживаться тошно»; вторая в разделе «Любовь — нелюбовь» — «Грех не беда, да слава не хороша». У Грибоедова: «Молва не хороша». Это разночтение подтверждает, что Даль услышал выражение в устной речи, а не выписал из книги.

В 1872 году И. А. Гончаров в своей статье «Мильон терзаний» пишет как бы о двойном существовании «Горя от ума» — как целостного литературного произведения и в виде россыпи отдельных изречений: «…Грамотная масса… разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишья, развела всю соль и мудрость пьесы в разговорной речи, точно обратила мильон в гривенники, и до того испестрила грибоедовскими поговорками разговор, что буквально истаскала комедию до пресыщения. Но пьеса выдержала и это испытание — и не только не опошлилась, но сделалась как будто дороже для читателей, Нашла в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь».

С течением времени грибоедовские стихи все более укоренялись в живой речи, многие из них в устном бытовании почти утратили связь с контекстом и переступили порог цитаты, став настоящими пословицами и поговорками — обобщениями, приложимыми к самым различным ситуациям и положениям событий ежедневной жизни.

В последнем, наиболее полном сборнике крылатых слов литературного происхождения — книге Н.С. и С. Г. Ашукиных «Крылатые слова. Литературные цитаты. Образные выражения» (3-е изд. М., 1966) — приведены 60 цитат из «Горя от ума». Все они действительно хорошо известны и памятны, но вряд ли их все можно квалифицировать как пословицы и поговорки, поэтому в настоящую подборку включаю лишь те, которые, на мой взгляд, могут быть отнесены к пословичному жанру.

На всех московских есть особый отпечаток.

А судьи кто?

Ба! знакомые все лица!

Взгляд и нечто.

Влеченье, род недуга.

Герой не моего романа.

Горе от ума.

Дистанции огромного размера. (В устном бытовании: «Дистанция огромного размера».)

Дома новы, но предрассудки стары.

И дым отечества нам сладок и приятен.

Как посравнить да посмотреть// Век нынешний и век минувший.

Минуй нас пуще всех печалей// И барский гнев и барская любовь!

Ну как не порадеть родному человечку!

Подписано, так с плеч долой.

Послушай, ври, да знай же меру!

Рассудку вопреки, наперекор стихиям.

С чувством, с толком, с расстановкой.

Свежо предание, а верится с трудом.

Служить бы рад, прислуживаться тошно.

Счастливые часов не наблюдают.

Умеренность и аккуратность.

Чтоб иметь детей, кому ума недоставало.

Шумим, братец, шумим.

Пожар способствовал ей много к украшенью.

Где ж лучше? Где нас нет.