Чтение онлайн

С правой стороны улицы перед нами открывается поворот в Кривоколенный переулок, официально получивший свое название в 1901 г. До этого москвичи именовали его попроще — «Кривое колено» (благодаря характерному изгибу). «На углу Кривоколенного переулка, в месте плохо освещенном и пустынном, Рыбников положил на сиденье рублевку, а сам мягко, даже не качнув коляску, соскочил на мостовую — и в подворотню. Как говорится, береженого Бог бережет» («Алмазная колесница»).

А теперь нам предстоит снова обратить внимание на левую сторону Мясницкой — на дом № 19. С момента своей постройки он получил у москвичей прозвище «китайская пагода». В конце XIX в. в Москве конкурировали между собой две крупные чаеторговые фирмы, принадлежавшие однофамильцам Перловым. В 1896 г. в Москву на торжества по случаю коронации Николая II («Коронация») прибыл китайский дипломат Ли Хун-Чжан. Оба Перлова возлагали на прибытие китайского сановника большие надежды: было известно, что высокий гость решил остановиться у одного из купцов, связанных торговыми соглашениями с китайскими фирмами; естественно, такая честь была бы отличным рекламным ходом, который высоко поднял бы реноме гостеприимной фирмы. С. Перлов решил бить наверняка и пригласил модных архитекторов Клейна и Гиппиуса, которые перестроили его дом в китайском стиле. В результате Ли Хун-Чжан остановился у другого Перлова, чей дом находился на Мещанской улице, а на Мясницкой, на радость москвичам, так и осталась стоять «китайская пагода».

Несмотря на неудачу с приемом китайского дипломата, магазин был популярен — и благодаря экзотичности своего дизайна, и из-за действительно высокого качества предлагавшихся товаров. Недаром Сенька Скориков, старательно шлифующий свои манеры при помощи «умной книжки под названием «Жизнь в свете, дома и при дворе»: как себя поставить в приличном обществе, чтоб в тычки не погнали», нанося первый в жизни визит к «обожаемому братцу Ванятке» и его воспитателю судье Кувшинникову, покупает подарок именно в «китайской пагоде». «В книге было прописано: «При визите детям обязательно должно дарить конфекты в бонбоньерке», и Скорик не пожидился, то есть не поскупился — купил на Мясницкой у Перлова самолучшую жестянку шоколаду, в виде горбатого конька из сказки» («Любовник Смерти»).

Мы движемся дальше по направлению к площади Мясницких ворот Белого города. Наше внимание следует обратить на строение № 26 — бывшее владение архиепископа Феофана Новгородского. Петр I подарил этот участок своему фавориту А. Д. Меншикову и тот, со свойственной ему склонностью демонстрировать свой статус, выстроил на месте бывшего подворья роскошный дворец. В 1783 г. в здании разместился московский почтамт. Забавно, что петербуржец Зюкин оценивает хоромы всесильного вельможи достаточно низко: «Московский почтамт показался мне нехорош, с петербургским и не сравнить — темноватый, тесный, безо всяких удобств для посетителей. Городу с миллионным населением, на мой взгляд, следовало бы обзавестись главной почтовой конторой попрезентабельней» («Коронация»).

Именно на почтамте разыгрываются многие сцены «Коронации» — может быть, не самые динамичные, однако прекрасно обрисовывающие ту терпеливую наблюдательность, без которой нет настоящего сыщика и которой в полной мере обладает Эраст Петрович. Следя за почтамтом, Фандорин и помогающий ему Зюкин обнажают одну из пружин интриги мадемуазель Эмилии Деклик — «доктора Линда». «За всеми тремя почтальонами, поочередно доставляющими городскую корреспонденцию в Эрмитаж, установлена слежка, еще со вчерашнего дня. Ни в чем подозрительном не замечены. Более того, сумки с почтовыми отправлениями, посылаемые с городского почтамта в здешнюю почтовую часть, все время находятся под наблюдением переодетых агентов. Никто из посторонних к сумке не приближался ни на отрезке пути от Мясницкой до Калужской, ни позднее, когда почтальон отправился по адресам. Откуда появляются послания Линда — непонятно», — в отчаянии признается полковник Карнович.

Но Фандорин ведет самостоятельное расследование! И вот упорное наблюдение за почтамтом дает плоды: «Я все надеялся, что Меченый выведет меня на доктора, но тщетно. За десять дней, что варшавяне провели в Москве, Пендерецкий каждый день наведывался на почтамт, в окошко «Корреспонденция до востребования», много вертелся вокруг Александрийского дворца и Нескучного сада», — докладывает Эраст Петрович императору. «Я сидел в чайной напротив почтамта. Ждал, пока вы выйдете за человеком, который заберет п-письмо. Время шло, а вы все не выходили. Такая медлительность со стороны Линда показалась мне странной. Ведь он заинтересован во встрече не меньше, чем я. Из входивших в почтамт никто там долго не задерживался и никого подозрительного я не заметил. Интересное началось с появления двух известных вам господ, которые прибыли без четверти четыре. Причем пришли они вместе, а затем разделились. Один сел в моей чайной, через два стола, попросив по-немецки место подле окна. Г-глаз не сводил с дверей почтамта, по сторонам не смотрел вовсе. Второй на минутку заглянул в здание и присоединился к первому. Получалось, что вы обнаружены, однако интереса к содержанию письма люди Линда почему-то не проявляют. Я думал об этом довольно долго, и в конце у меня возникла г-гипотеза. Перед самым закрытием я отправился ее проверить. Вы видели, как Почтальон на меня уставился, когда я назвался предъявителем казначейского билета? Это явилось для него полнейшей неожиданностью, поскольку никакого предъявителя быть не могло — уж он-то это знал доподлинно. Почтальон не совладал с мимикой и тем самым себя выдал. Надо полагать, что он-то и есть русский помощник доктора, составивший игривое объявление в газету. Именно Почтальон и выведет нас к Линду… Теперь понятно, почему письма попадали в Эрмитаж без штемпеля. Почтовый служитель, работающий на Линда, — назовем этого человека для краткости Почтальоном — просто подкладывал их в мешок с корреспонденцией для Калужской части. И наше с вами сегодняшнее письмо тоже сразу попало к нему в руки», — объясняет Фандорин Зюкину.

Однако не спешите взирать на монументальное здание почтамта с благоговением: дом, красующийся в наши дни на Мясницкой, — вовсе не меншиковские хоромы, вокруг которых разворачивались описанные Акуниным события. Однако никакой ошибки писатель не допустил: дело в том, что в 1912 г. здание было фактически построено заново архитекторами А. Н. Новиковым и О. Мунцем. Думаю, что Зюкин оценил бы эту реконструкцию благосклонно.

Высокий уровень работы московской почты того времени отлично характеризует забавный эпизод, который некто Н. И. Морозов приводит в своих воспоминаниях о В. А. Гиляровском: «Вздумалось ему проверить однажды работу Лондонского и Московского почтамтов. Он взял лист чистой почтовой бумаги, вложил в него конверт и надписал: «Лондон, Вшивая горка. В. А. Гиляровскому». Через две недели письмо вернулось в Москву со штампом лондонской почты: «В Лондоне Вшивой горки нет». На конверте не было обратного адреса подателя, но письмо было доставлено ему в день прибытия из-за границы. Он заметил: «Лондонский почтамт должен был бы написать, что «Вшивой горки в Лондоне нет и что по справке адресного стола Гиляровский проживающим в Лондоне не значится». А Московский почтамт сделал бы. Значит, Московский почтамт работает лучше Лондонского». Интересно было бы спросить по этому поводу мнение другого современника Г иляровского — некоего Э. П. Фандорина, который мог бы сослаться на личный опыт пребывания в Лондоне.

Теперь нам необходимо решить вопрос — в каком из переулков, отходящих от Мясницкой, произошла достопамятная схватка Фандорина с «голубчиками, Докторовыми помощниками» — сообщниками Линда. Однако Акунин не дает нам никаких указаний относительно того, в каком именно переулке принял боевое крещение самонадеянно полагающий себя главным действующим лицом Зюкин: «Боцман повернул в переулок. Я — за ним. Те двое — за мной. Сомнений уже не оставалось: они, голубчики, докторовы помощники!

Вдруг моряк свернул в узкую подворотню. Я замедлил шаг, охваченный понятным смятением. Если те двое пойдут за мной, а Фандорин отстал или вообще куда-то отлучился, очень вероятно, что живым мне из этой темной щели не выбраться. Да и старик-то, похоже, не так прост, как показался вначале.

Неужто самому лезть в ловушку?

Не сдержавшись, я оглянулся в открытую. В переулке кроме двух бандитов не было ни души. Один сделал вид, что рассматривает вывеску бакалейной лавки, второй со скучающим видом отвернулся. И никакого Эраста Петровича!

Делать было нечего — двинулся в подворотню. Она оказалась длинной: двор, потом еще арка, и еще, и еще. На улице уже начало смеркаться, а здесь и подавно царила темень, но все же силуэт боцмана я бы разглядел. Только вся штука была в том, что старик исчез, будто под землю провалился!

Не мог он так скоро преодолеть всю эту анфиладу. Разве что припустил бегом, но в этом случае я услышал бы гулкий звук шагов. Или повернул в первый двор?

Я замер на месте.

Вдруг откуда-то сбоку, из темноты, раздался голос Фандорина:

— Да не торчите вы тут, Зюкин. Идите не спеша и держитесь на свету, чтобы они вас видели.

Окончательно перестав что-либо понимать, я послушно зашагал вперед.

Откуда взялся Фандорин?..

Сзади загрохотали шаги, отдаваясь под низким сводом. Вот они участились, стали приближаться. Кажется, преследователи решили меня догнать?

Тут я услышал сухой щелчок, от которого разом вздыбились волоски на шее…

Я обернулся, ожидая грохота и вспышки, но выстрела не последовало.

На фоне освещенного прямоугольника я увидел два силуэта, а потом и третий. Этот самый третий отделился от стены, с неописуемой быстротой выбросил вперед длинную ногу, и один из моих преследователей согнулся пополам. Другой проворно развернулся, и я явственно разглядел ствол пистолета, но стремительная тень махнула рукой — снизу вверх, под косым углом — и язык огня метнулся по вертикали, к каменному своду, а сам стрелявший отлетел к стене, сполз по ней наземь и остался сидеть без движения.

— Зюкин, сюда!

Я подбежал, бормоча: «Очисти ты от всякия скверны и спаси души наша».

Сам не знаю, что это на меня нашло — верно, от потрясения.

Эраст Петрович склонился над сидящим, чиркнул спичкой.

Тут обнаружилось, что никакой это не Эраст Петрович, а знакомый мне седоусый боцман, и я часто-часто заморгал.

— П-проклятье, — сказал боцман. — Не рассчитал удара. Все из-за этой чертовой темноты. Проломлена носовая перегородка, и кость вошла в мозг. Наповал. Ну-ка, а что с тем?