Чтение онлайн

Дело пахнет элементарной некомпетентностью: как в мусульманской, так и в иудаистской религии забой скота осуществляется по определенным правилам, но они носят скорее санитарный характер и не имеют ничего общего с глумлением маньяка Декоратора над телами жертв. Татарская слобода, о которой говорит Ижицын, действительно существовала. Память о ней хранит Выползов переулок (недалеко от метро «Проспект Мира») и, конечно, находящаяся в этом переулке московская Соборная мечеть (рядом со старым зданием уже почти завершилось строительство нового). Ижицыну было гораздо проще обвинить в серии убийств совершенно непричастных людей, чем с ювелирной тонкостью, как делал это Эраст Петрович, искать подлинного преступника. «Из семнадцати интересующих нас мясников четверо татары и трое жиды. Они — на подозрении первые… Перво-наперво нехристей солонинкой покормлю… Свинину они жрать не станут, так я говядинкой велю попотчевать, мы чужие обычаи уважаем. Православных — тех селедочкой угощу. Пить не дам. Спать тоже. Ночку посидят, повоют, а с утра, чтоб не заскучали, буду по очереди вызывать, и мои ребята их «колбаской» поучат. Знаете, что такое «колбаска»?

Тюльпанов потрясенно покачал головой.

— Преотличная штуковина: чулок, а в нем мокрый песочек. Следов никаких, а очень впечатляет, особенно если по почкам и прочим чувствительным местам…

— А что, если ваша версия неверна, и Потрошитель никакой не мясник?.. Вдруг сознается не тот, кто виновен, а самый слабый духом? Ведь тогда истинный убийца останется безнаказанным!» — ужасается Анисий, успевший привыкнуть к интеллектуальному сыску Фандорина.

За свое верхоглядство Ижицын поплатился жестоко: придя к нему «на казенную квартиру в доме судебного ведомства… на Воздвиженке», Декоратор убил его, а заодно и находившуюся в квартире горничную.

Но продолжим разговор о Хитровке. В «Москве и москвичах» Гиляровского есть шокирующие сведения об этом жутком месте, которые, пожалуй, производят наиболее запоминающееся впечатление, надолго остающееся в памяти, когда закрываешь книгу: «Большая площадь в центре столицы, близ реки Яузы, окруженная облупленными каменными домами, лежит в низине, в которую спускаются, как ручьи в болото, несколько переулков. Она всегда курится. Особенно к вечеру. А чуть-чуть туманно или после дождя поглядишь сверху, с высоты переулка — жуть берет свежего человека: облако село! Спускаешься по переулку в шевелящуюся гнилую яму».

Однако Гиляровский историю возникновения бандитского гнезда чуть ли не в самом центре города не излагает: для него и его современников Хитровка образовалась сравнительно недавно, и журналист стремился лишь ознакомить читателей с наиболее одиозными, «жареными» сторонами ее жизни. «Мрачное зрелище представляла собой Хитровка в прошлом столетии. В лабиринте коридоров и переходов, на кривых полуразрушенных лестницах, ведущих в ночлежки всех этажей, не было никакого освещения. Свой дорогу найдет, а чужому незачем сюда соваться! И действительно, никакая власть не смела сунуться в эти мрачные бездны», — писал он.

Давайте немного постоим на углу Певческого и Подколокольного переулков. Помните, как в романе «Азазель» «в 12 часов 35 минут в Подколокольный переулок, к дому «Московского страхового от огня общества» вызвали околоточного надзирателя Федорука по требованию калужской помещицы Авдотьи Филипповны Спицыной (временно проживает в гостинице «Боярская»)»? Некогда Подколокольный переулок был дорогой в царское сельцо Воронцово — о нем напоминает название расположенной неподалеку улицы Воронцово поле. Это в нем находилась запасная конспиративная квартира «Боевой Группы»: «Ровно в полночь будет штурм. Если сумеете прорваться, есть удобная квартира: Воронцове поле, дом Ведерникова, № 4» («Статский советник»).

Нынешний Певческий переулок тоже менял свое название много раз: становился Крутицким, Свиньинским, Масляным, Астаховским… Названия «Крутицкий» и «Певческий» напоминают о располагавшейся в конце XVII — начале XVIII в. на Солянке слободке певчих Крутицкого подворья архиереев.

Хитровка

Начиналась Хитровка обыденно и достаточно безобидно. В 1823 г. уже упоминавшийся Хитрово решил организовать поблизости от своей городской усадьбы рынок. Усадьба эта выходила фасадом на Яузский бульвар (№ 2), а «задами» — в Подколокольный переулок (№ 12–16). Рынок решена было устроить на пересечении Подколокольного и Петропавловского переулков. В начале XIX в. там стояли деревянные домики, но они сгорели, и пожарище пустовало. В разрешении, которое выхлопотал Хитрово, городская управа указала: на рынке разрешается «мясной и зеленной торг».

Хитрово предполагал построить крытый каменный рынок, но успел поставить лишь временный железный навес на столбах. В 1824 г. генерал-майор умер, а его наследники отказались продолжать строительство. Торговля на Хитровом рынке (как тем не менее стала называться площадь) велась лишь зимой, когда в Москву в изобилии подвозилось мороженое мясо — получилось нечто вроде сезонной ярмарки. Зато в 60-х гг. XIX в. Хитров рынок стал своеобразной биржей труда для малоквалифицированной рабочей силы. Вечером те, кому не повезло с трудоустройством, расходились ночевать по трактирам, устроенным в окружавших площадь домах. Некоторым приходилось жить на рынке так долго, что привезенные из дома деньги заканчивались. Неудачникам ничего не оставалось, как просить милостыню. Потянулись на Хитровку и профессиональные нищие. Среди этой публики попадалось значительное количество людей, не имевших паспортов. Владельцы трактиров сориентировались и начали прятать своих постояльцев от полицейских проверок. Неудивительно, что Хитровка стала привлекать преступников, многие из которых находились в Первопрестольной нелегально, убежав из тюрьмы или с каторги. «Полицейские протоколы подтверждали, что большинство беглых из Сибири уголовных арестовывалось в Москве именно на Хитровке», — писал Гиляровский («Москва и москвичи»).

«Дома стали плоше, улицы грязней. И чем дальше мы катились по скверной, изрытой колдобинами мостовой, тем паршивее становились строения, так что уж иначе чем словом «трущобы» их и язык бы не повернулся назвать.

Извозчик вдруг остановил лошадь.

— Воля ваша, барин, а на Хитровку не поеду. Ограбят, лошадь отберут, да еще бока намнут, а то и чего похуже. Местность известная, и дело к вечеру.

И в самом деле, уже начинало смеркаться — как это я не заметил?

Поняв, что препираться бессмысленно, я скорей вылез из пролетки и сунул ваньке три рубля.

— Э нет! — ухватил он меня за рукав. — Вон куды заехали, а вы, ваше превосходительство, вдвое обещались!

Фандоринская коляска скрылась за поворотом. Чтобы не отстать, я кинул наглецу еще два рубля и побежал догонять.

Публика мне встречалась весьма неприглядная. Выражаясь попросту — рвань. Как у нас на Лиговке, а то, пожалуй, и похуже. Особенно неприятно было то, что все без исключения пялились на меня.

Кто-то развязно крикнул мне вслед:

— Эй, селезень, ты чего тут потерял?

Я сделал вид, что не слышу.

Пролетки за углом не было — пустая горбатая улочка, кривые фонари с разбитыми стеклами, полуразвалившиеся домишки», — с ужасом описывает свое знакомство с хитровскими трущобами (и очередное разочарование в Эрасте Петровиче) Зюкин («Коронация»).

С мечтой Хитрово о цивилизованном бизнесе было покончено. Занявшую ярмарочную площадь биржу труда сменила «Хитровка, самое страшное на Москве место. На Сухаревке, конечно, тоже фармазонщиков и щипачей полно, только куда им до хитровских. Вот где, рассказывали, жуть-то. Кто чужой сунься — враз догола разденут, и еще скажи спасибо, если живой ноги унесешь. Ночлежки там страшенные, с подвалами и подземными схронами. И каторжники там беглые, и душегубы, и просто пьянь-рвань всякая» («Любовник Смерти»). На Хитровку стекались люди, по тем или иным причинам оказавшиеся «на дне». Там они жили и умирали («Иные мамзельки с французкой до тридцати годов доживают, а кто и дольше. По мне так и тридцать больно много. Вон мамке двадцать восьмой годок, а старуха совсем — зубы повыпали, в морщинах вся», — хладнокровно объясняет Сеньке Ташка).

В этих «жалких трущобах» («Декоратор») рождались дети, уже не знавшие другой жизни. «Нищенствуя, детям приходилось снимать зимой обувь и отдавать ее караульщику за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того, стояли «на стреме», когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых «работе».

Бывало, что босяки, рожденные на Хитровке, на ней и доживали до седых волос, исчезая временно на отсидку в тюрьму или дальнюю ссылку. Это мальчики.