Чтение онлайн

Положение девочек было еще ужаснее.

Им оставалось одно: продавать себя пьяным развратникам. Десятилетние пьяные проститутки были не редкость», — читаем мы у Гиляровского.

Именно таким ребенком Хитровки была подруга Сеньки Скорикова Ташка («Любовник Смерти»): «Вдруг навстречу Ташка, легка на помине. Не одна, с клиентом. По виду приказчик. Пьяный, рожа красная, Ташку за плечо облапил, еле ноги переставляет.

Вот дура гордая! Охота ей за паршивый трехрублевик себя трепать. И не объяснишь ведь, что зазорно и срам, — не понимает. Еще бы, с младенчества на Хитровке. И мамка ее шалава была, и бабка», — рассуждает Сенька, еще помнящий нормальную семейную обстановку. «Скорик… советовал в рассказ матерщину не вставлять.

Ташка такому совету удивилась — она, хитровская порода, разницы между приличными и похабными выражениями понимать не умела. Тогда он ей все матюгальные слова на листочке написал, чтоб запомнила. Ташка обхватила голову руками, стала повторять:………

Сенькины уши, приобыкшиеся к культурному или, еще лучше сказать, цивилизованному разговору, от этого прямо вяли».

Таких обитателей Хитровки можно назвать ее жертвами, а точнее, жертвами равнодушия властей. Но многие частные лица делали что могли, чтобы прийти на помощь тем, кого еще можно было спасти. Все в том же «Любовнике Смерти» мы находим историю о том, как Князь, который «раньше человеком был», обнаруживает крайнюю степень своего нравственного падения. Стремясь заслужить одобрение Смерти, он «лично отвозит» в «Марьинский приют, что для хитровских сирот» богатые подарки, однако, увидев, что это не склонило девушку стать его «марухой», учиняет в приюте резню и погром: «Ночью перелез через приютский забор, окно высадил, дверь в кладовку ихнюю выбил и давай крушить. Шоколад весь на пол высыпал, ногами утоптал. Полотно пером чуть не в нитки покромсал — носите на здоровьице. Бязь всю порезал. И еще покрутил, чего там у них было. Сторож на шум влез. Ты что, орет, гад, делаешь, сирот бездолишь! Ну, я и его пером прямо в сердце щекотнул… Навстречу сама мать Манефа, со свечкой. Ну, я и ее — так уж, заодно», — похваляется Князь.

Приют, о котором идет речь, был основан в 1879 г. Обществом призрения детей, просящих милостыню в Москве. Официально он назывался Александро-Мариинским.

Как велико было население Хитровки? Согласно переписи 1911 г., оно составляло ни много ни мало 5,5 тысячи человек, но, по данным полиции, в некоторые годы «хитрованцев» насчитывалось до 10 тысяч! «Двух- и трехэтажные дома вокруг площади все полны такими ночлежками, в которых ночевало и ютилось до десяти тысяч человек. Эти дома приносили огромный барыш домовладельцам. Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а «номера» ходили по двугривенному. Под нижними нарами, поднятыми на аршин от пола, были логовища на двоих; они разделялись повешенной рогожей.

Пространство в аршин высоты и полтора аршина ширины между двумя рогожами и есть «нумер», где люди ночевали без всякой подстилки, кроме собственных отрепьев…

Дома, где помещались ночлежки, назывались по фамилии владельцев: Бунина, Румянцева, Степанова (потом Ярошенко) и Ромейко (потом Кулакова). В доме Румянцева были два трактира — «Пересыльный» и «Сибирь», а в доме Ярошенко — «Каторга». Названия, конечно, негласные, но у хитрованцев они были приняты. В «Пересыльном» собирались бездомники, нищие и барышники, в «Сибири» — степенью выше — воры, карманники и крупные скупщики краденого, а выше всех была «Каторга» — притон буйного и пьяного разврата, биржа воров и беглых. «Обратник», вернувшийся из Сибири или тюрьмы, не миновал этого места. Прибывший, если он действительно «деловой», встречался здесь с почетом. Его тотчас же «ставили на работу», — свидетельствовал Гиляровский. И далее: «Лицевой дом, выходивший узким концом на площадь, звали «Утюгом». Мрачнейший за ним ряд трехэтажных зловонных корпусов звался «Сухой овраг», а все вместе — «Свиной дом». Он принадлежал известному коллекционеру Свиньину. По нему и переулок назвали. Отсюда и кличка обитателей: «утюги» и «волки Сухого оврага».

Дом Ромейко, а впоследствии Кулакова, — в современной нумерации № 1/2 по Певческому переулку. Дом состоял из нескольких каменных корпусов, в которых разместились 64 ночлежки. Тот корпус, который был вписан в острый угол между Певческим и Петропавловским переулками, за свою конфигурацию был прозван «утюгом», корпуса, расположенные по Петропавловскому, — «Сухим оврагом», а в целом дом Ромейко носил прозвище «Свиной дом». Чтобы пояснить происхождение этого названия, нужно сделать небольшое историческое отступление. Вы помните, Певческий переулок одно время носил название Свиньинского. Это связано с тем, что в нем в конце XVIII в. поселились представители древнего дворянского рода Свиньиных. Их родоначальник получил прозвище Свинья вовсе не за антисанитарные привычки: он был первым, кто ввел в своей дружине тот тип построения, который историки называют тевтонским клином, любители ролевых игрушек — хирдом, а на Руси именовали свиньей. Забавная фамилия причиняла немало огорчений потомкам славного Свиньи: так, один из них запрещал подавать к своему столу свинину, другой за бороду стащил с амвона священника, неосмотрительно прочитавшего в его присутствии проповедь на тему «свиней, одержимых бесами». Гиляровский рассказывает о том из Свиньиных, который оставил свое имя «в наследство» «Свиному дому»: «В адресной книге Москвы за 1826 год в списке домовладельцев значится: «Свиньин, Павел Петрович, статский советник, по Певческому переулку, дом № 24, Мясницкой части, на углу Солянки».

Свиньин воспет Пушкиным: «Вот и Свиньин, Российский Жук». Свиньин был человек известный: писатель, коллекционер и владелец музея. Впоследствии город переименовал Певческий переулок в Свиньинский».

Во второй половине XIX в. дом Свиньина приобрел некий инженер Ромейко, решивший, что выгоднее будет сдавать его под ночлежки. А в начале XX в. трущобу перекупил бывший буфетчик трактира «Каторга», ставший к тому времени «потомственным почетным гражданином» — И. П. Кулаков. «Кулаковка — самая большая и тухлая из хитровских ночлежек», — дает оценку его притону Сенька Скориков.

Трактир «Каторга» помещался в доме № 11 по Подколокольному переулку. «Есть на Хитровке отчаянное местечко. Трактир «Каторга» называется.

Днем там обычная мерзкая пивнушка, а к ночи сползаются «деловые» — так на Москве бандитов зовут», — читаем в «Смерти Ахиллеса».

В Петропавловском переулке угнездились два других притона: трактиры с не менее многозначительными названиями: «Пересыльный» и «Сибирь». В «Пересыльном» было место сбора нищих и мелких барышников, а в «Сибири» публика была посерьезнее — шулера, скупщики краденого и воры. Все они чувствовали себя на Хитровке в безопасности. «Забирают обходом мелкоту, беспаспортных, нищих и административно высланных. На другой же день их рассортируют: беспаспортных и административных через пересыльную тюрьму отправят в места приписки, в ближайшие уезды, а они через неделю опять в Москве. Придут этапом в какой-нибудь Зарайск, отметятся в полиции и в ту же ночь обратно. Нищие и барышники все окажутся москвичами или из подгородных слобод, и на другой день они опять на Хитровке, за своим обычным делом впредь до нового обхода» — свидетельствует Гиляровский. Как видим, проблема нелегальных мигрантов для Москвы тоже в чем-то традиционна.

Не в последнюю очередь, конечно, существованию Хитровки способствовала коррумпированность полицейских властей. «Всем Хитровым рынком заправляли двое городовых — Рудников и Лохматкин.

Только их пудовых кулаков действительно боялась «шпана», а «деловые ребята» были с обоими представителями власти в дружбе и, вернувшись с каторги или бежав из тюрьмы, первым делом шли к ним на поклон. Тот и другой знали в лицо всех преступников, приглядевшись к ним за четверть века своей несменяемой службы».

Нельзя сказать, что москвичей устраивало подобное соседство, — особенно шокировало, что бандитская «малина» располагалась практически в центре Первопрестольной: «С одной стороны близ Хитровки — торговая Солянка с Опекунским советом, с другой — Покровский бульвар и прилегающие к нему переулки были заняты богатейшими особняками русского и иностранного купечества. Тут и Савва Морозов, и Корзинкины, и Хлебниковы, и Оловянишниковы, и Расторгуевы, и Бахрушины… Владельцы этих дворцов возмущались страшным соседством, употребляли все меры, чтобы уничтожить его, но ни речи, гремевшие в угоду им в заседаниях думы, ни дорого стоящие хлопоты у администрации ничего сделать не могли. Были какие-то тайные пружины, отжимавшие все их нападающие силы, — и ничего не выходило. То у одного из хитровских домовладельцев рука в думе, то у другого — друг в канцелярии генерал-губернатора, третий сам занимает важное положение в делах благотворительности» («Москва и москвичи»).

В «Пиковом валете» Акунин описывает эту изнанку «большого капитала» очень образно. Вот «тощий, жилистый оборванец с землистым, нервно дергающимся лицом» «просвещает» Момуса: «Почитай, с пол-Москвы кровянку сосет Самсон Харитоныч… Ночлежки на Хитровке, кабаки в Грачах, на Сухаревке, на той же Хитровке — чуть не все его. Краденое у «деловых» прикупает, деньги в рост под большущие проценты дает. Одно слово — упырь, аспид поганый… Он к самому губернатору, Долгорукому князю, в хоромы шастает. А как же, Еропкин нынче генерал! Когда Храм-то строили, кинул с барышей миллион, так ему за то от царя лента со звездой и должность по богоугодному обчеству. Был Самсошка-кровосос, а стал «превосходительство». Это вор-то, кат, убивец!.. Кажный божий день евоный Кузьма ходит и в «Каторгу», и в «Сибирь», и в «Пересыльный», и в прочие питейные заведения, где Еропкин хозяином. В день тыщ до пяти собирает. По субботам ему из ночлежек приносят. В одной только «Скворешне» четыреста семей проживают. А с девок гулящих навар? А слам, товар краденый?» (Под «Храмом» имеется в виду храм Христа Спасителя, выстроенный полностью на пожертвования.)

Хитровка была отдельным социумом, со своими законами, жаргоном, сложившейся иерархией. «Жить можно и на Хитровке, да еще получше, чем в иных прочих местах. Тоже и здесь, как везде, имелись свои законы и обыкновения, которые нужны, чтоб людям было способнее вместе жить, понимать, что можно, а чего нельзя.

Законов много. Чтоб все упомнить, это долго на Хитровке прожить надо. По большей части порядки простые и понятные, самому допереть можно: с чужими как хоть, а своих не трожь; живи-поживай, да соседу не мешай. Но есть такие, что, сколько голову ни ломай, не умыслишь… Хитровские законы, они двух видов: от прежних времен, как в старину заведено было, и новые — эти объявлялись от Обчества, по необходимости», — запоминал Сенька Скориков, который «…на Хитровке… еще только приживался, недели две как с Сухаревки деру дал».