Чтение онлайн

Они заговорили еще о каких-то поэтах. Я их, конечно, не знала, да и не разговоры мне были интересны, а девочка. Очень хотелось подружиться!

И я не нашла ничего лучшего, как спросить:

– А зачем ты носишь перчатки? Ведь уже тепло, скоро май будет.

– Деда велит, – ответила девочка тихим, но каким-то надрывным голоском, словно готова была заплакать. – Здесь же кладбище. Перчатки от заразы, чтобы не подхватить болезнь.

– Здесь парк! – ошарашенно проговорила я.

Про кладбище я, конечно, слышала, но как-то не осознавала.

– Кладбище! – упрямо проговорила девочка.

Не зная, что сказать, я опять замялась, но вспомнила:

– А почему ты не хочешь мороженого?

– Я не могу есть… – прошелестела девочка.

Я попыталась понять, как это – разве можно «не мочь есть»?! Наконец сообразила – наверное, Иринушка не может есть мороженое, потому что оно холодное. Простудиться боится.

И тут ее дед произнес:

– Иринушка! Попрощайся с подружкой. Пора нам…

Девочка посмотрела мне прямо в глаза:

– Прощайте!

И я вдруг поняла, что это действительно прощание – она больше не придет. Мы не увидимся. А дедушка уже взял ее за руку, они свернули к боковой аллее и пропали где-то вдали.

Много дней потом я бегала по парку, высматривая, не появились ли где Иринушка с дедом. Но они не появлялись. Однажды, сидя на лавочке у фонтанчика, я услышала мужской голос:

– Иринушка, осторожней!

Не медля ни секунды, я вскочила с лавочки и кинулась на голос. Иринушка вернулась!

На качелях действительно качалась девочка в бордовом платьице, ведь уже было тепло и надевать пальто не было необходимости. Ее качели раскачивал дед, но уже без котелка.

Я подбежала к качелям и остановилась – это была другая Иринушка, не моя!!

Да и дед был другой – улыбчивый, доброжелательный.

– Смотри, Иринушка, – проговорил он, останавливая качели, – девочка хочет с тобой познакомиться.

Иринушка слезла с качелей и заверещала:

– Как хорошо! А ты, дедушка, не хотел в парк идти! – Потом схватила меня за руку. – Пойдем купим мороженое! Деда, ты купишь нам мороженое?

– Конечно, – ответил дед. – Если девочке бабушка позволит, так мы все пойдем кутить!

Тут и моя баба Маня подоспела, и мы все вместе пошли в парковый буфет. Иринушка с дедушкой угощали нас вафельными стаканчиками, а я неотрывно смотрела на ее руки. На них не было перчаток!

– Ты не надеваешь перчаток? – выдавила я.

– Зачем? – фыркнула девочка. – Их только в старые времена напяливали. Неудобно, жуть! Я видела такую девчонку в перчатках – некрасиво и неловко!

– А где ты видела?

– У дедули в комнате стоит фото: там старик и девочка в перчатках. Тоже Ирина, как я. Меня в ее честь назвали. Она какая-то родственница.

– А ты можешь принести фотографию посмотреть? – попросила вдруг я.

– Могу! Завтра и захвачу.

Назавтра я притащила бабу Маню в парк спозаранку – боялась упустить Ирину. Они с дедом пришли в полдень. Я тут же кинулась к Ирине:

– Принесла?

Ира дернула деда за рукав:

– Давай!

– Уж зачем вашей девочке понадобилась эта фотография? – проговорил он, вынимая снимок и обращаясь к бабе Мане. – Это мой дед и одна из его внучек. Они погибли еще в революцию. Пошли к бабушке на могилку, тут же раньше кладбище Алексеевского монастыря было. А в монастырь тогда забрели революционные солдаты. Извините, конечно, но были они пьяны. Стреляли в воздух, хотели монашек попугать. А попали в дедушку и Иринушку. Так они тут и остались. Монашки похоронили их рядом.

Я смотрела на старинную фотографию, и у меня тряслись руки. Мне было всего-то шесть лет, что я могла понимать?! Но я ясно видела – это они: старик в котелке, в пальто с бархатным воротником и девочка в бордовом пальто с капором и в перчатках. Иринушка…

Как они смогли появиться снова здесь, ведь их давно уже нет?! Или есть? Наверное, девочка так сильно захотела покачаться на качелях, что никакие преграды не смогли удержать ее, а дедушка пошел за ней… Она уже не могла, а может, не хотела есть мороженое, как мы, живые, но качаться на качелях хотела… А ее дед говорил о поэте Маяковском, которого не любил. Выходит, все привычки и чувства сохраняются всегда…

– Знаете, – проговорил дедушка реальной Иры, – я никогда не хотел заходить в этот парк. Был уверен, что кладбище здесь еще чувствуется. Но Ира заканючила: пойдем да пойдем! Очень уж захотелось ей на качелях покачаться. Ребенок, какой спрос? А я здесь чувствую себя не в своей тарелке. Вы не обидитесь, если мы уйдем?

Баба Маня пожала плечами: каждый волен поступать как хочет. Но Иринушка воспротивилась:

– Я еще покачаюсь!

Она кинулась к качелям. И вдруг дедушка крикнул:

– Иринушка, погоди! Надень перчатки!

И он протянул девочке те самые бордовые перчатки.

Это последнее, что я помнила. У меня закружилась голова. Я сползла на руки бабы Мани. Как она принесла меня домой, не помню. Но ни разу в жизни я не видела больше в парке ни одну, ни другую Иринушку – девочку в перчатках.

Мастер и Маргарита

В начале XIX века был в Москве только один Красносельский переулок, да и тот именовался Малоярославским. Но после постройки Ново-Алексеевского монастыря этот переулок получил наименование 1-го Красносельского, а в недрах за монастырской оградой из выросших строений образовалось еще несколько переулков, так что теперь их стало шесть. На 2-й Красносельский переулок выходил храм Алексея, человека Божия, а потом шли монастырские дома-кельи, которые после революции были преобразованы в жилые дома. В одном из таких домов и проживал старый-престарый фотограф Иван Алексеевич, помнивший, наверное, еще первые шаги становления фотографического дела. Ходил он всегда в черной шапочке, говорил, что у него мерзнет голова, однако соседи перешептывались, что, мол, франт Иван Алексеевич, скрывает под шапочкой лысину, хочет казаться моложе. Дедок действительно всегда был подтянут, никаких свитеров и курток не признавал, ходил в стильном костюме в полоску и драповом длинном пальто. Уж неизвестно, то ли костюмов и пальто было у него много, то ли он так старательно ухаживал за одеждой, что создавалось ощущение новой. Жил Иван Алексеевич один, супруга давно бросила его. Как шептались соседи, она не вынесла соперничества с другой страстью мужа – фотографией.

Действительно, Иван Алексеевич был предан одному делу жизни. Он фотографировал всегда и везде. Причем новыми фотоаппаратами не пользовался, считая, что они не передают настроение так, как его старые треноги. Да-да, он таскал за собой эту неподъемную треножную конструкцию, наводил камеру, устанавливал свет, «ловил освещение» и применял множество других старинных, а теперь абсолютно забытых приемов.

Но стоит признать, что фотографии его действительно выходили предметами искусства. Даже самые старые и озлобленные временем обитатели Красносельской слободы выглядели на его фотопортретах прекрасными людьми, всего лишь умудренными жизнью.