Чтение онлайн

Адрес нашей комнатушки был тот же, что и у огромного дома, стоящего сейчас на Верхней Красносельской, – дом №17/2. Тогда это были несколько прижавшихся друг к другу двухэтажных домиков, включавших бывшие покои самой настоятельницы и ее приближенных сестер. Жила я с бабушкой Александрой Григорьевной и ее сестрой Евлампией Григорьевной, которую из-за странности имени все звали просто баба Маня. «Маня» не обижалась и даже со смехом рассказывала историю о том, как родители несли ее, только что окрещенную, из церкви. Соседи поинтересовались:

– Как батюшка окрестил младеничку?

Родители, вздохнув, отвечали:

– Мы и сами не запомнили… Кажись, Лампочкой… Аль, может, Лампадочкой…

Втроем (я и бабушки) помещались мы в крошечной комнатушке (5 м длины и 3 м ширины), где стояли друг за другом две кровати – для бабулек. Лично я, пока была мала, помещалась рядом с бабой Маней, а потом переместилась на пол – под стол. Стол был невероятным – шириной всего 25 сантиметров. Он стоял придвинутым к огромному подоконнику метр шириной. Вот эта конструкция и создавала полноценный стол.

В ногах у второй кровати, стоявшей чуть не впритык к входной двери, помещался крошечный умывальник с краном, из которого текла только холодная вода. Больше ничего в комнате не помещалось. Ну чисто монастырская жизнь – практически аскеза! Зато из стены напротив кроватей выпирала огромная печь. Реальная, действующая, на которой по большим праздникам баба Маня готовила обед неописуемой вкусности.

Еще у нас были два поразительнейших шкафа. По тем временам нигде я таковых не встречала. Они образовались из двух огромных (от пола до потолка) ниш, находящихся друг против друга. И когда я решила узнать, откуда они взялись, мне и рассказали удивительную историю нашей комнатушки.

Оказывается, при монастырской жизни здесь помещалась послушница. Она готовила обеды в печи, пекла хлеб, мыла посуду. Но двери, как у нас, у нее тогда не было. Дверь пробили только после закрытия монастыря. Послушница не могла выйти из своей комнатушки, когда хотела. Зато к ней вели две двери из соседних келий. Там жили две монахини, которых она и обслуживала. А наши шкафы – это как раз те самые двери в две кельи. То есть послушница могла выйти только через келью одной или другой монахини. Только по разрешению!

Ну как, живя в такой странной комнатушке, не наслушаться разных легенд и сказаний о том, монастырском, прошлом?! Вот я и наслушалась.

Узнала я, что когда-то (вплоть до XVIII века) в районе современной улицы Краснопрудной действительно был Красный пруд. Образовался он на месте карьера, из которого добывали песок для строительства всей Москвы. Потом, когда карьер выработался, его неожиданно заполнила вода, пробившаяся от реки Яузы и ручья Ольховец (теперь это улица Ольховка). Народ счел это добрым знаком. Хотя стоявшее рядом Красное село и так издревле считалось добрым селом.

Было оно царским. Существовало с незапамятных времен, а впервые упомянуто в летописях 1423 года как великокняжеское. Чуть позже князь Василий II дал ему название Красное, ибо было оно расположено на очень живописном месте. Князья, а потом и цари Рюриковичи приезжали сюда на отдых, ведь рядом была их любимейшая Сокольническая слобода, где они и охотились с соколами.

Сельцо Красное богатело день ото дня. Уже в XVI веке хозяева домов ставили здесь на окнах слюду – небывало дорогое удовольствие по тому времени, когда окошки даже в городе затягивали бычьими пузырями.

В 1625 году в Красном селе была воздвигнута огромная Крестовоздвиженская церковь, к которой съезжались многочисленные паломники. То есть Алексеевский монастырь переносили все же не абы куда, а в место намоленное – к этой самой всем известной Крестовоздвиженской церкви. Потом, когда переселился монастырь, на месте старой церкви построили новую. Но сейчас, конечно, и ее нет. Остались одни легенды и предания. Невероятные истории, которые я выслушивала с детства. Ну а потом уж так случилось, что в некоторые истории мне пришлось «вляпаться» самой. От этого в мистических местах никак не уберечься…

Мастер и Маргарита

– А не страшно ли тебе, Григорьевна, водить внучку гулять на кладбище? – услышала я однажды от соседки, которая выговаривала моей бабе Мане. – Вдруг что случится с дитем – ты же виноватой будешь!

Баба Маня только отмахивалась:

– Ничего плохого не случится! Святая земля, на ней и дети – цветы непорочные! Глядишь, с божьими наставлениями вырастут.

Я долго не могла понять, о какой святой земле идет речь и при чем тут кладбище?! Гулять-то мы ходили в детский пионерский парк, разбитый в кварталах Красносельской улицы. И только позже я узнала, что как раз на месте парка в середине XIX века было кладбище. На том самом месте, где в каникулы по утрам пионеры собиралась на линейку и взвивался красный флаг, были разбиты склепы, а на месте песочниц и качелей для малышни располагались самые дорогие и почетные кладбищенские места.

Все жители Красносельской улицы постоянно шептались о том, что устроить на кладбищенской территории детско-пионерский парк конечно же было кощунством. Однако, как ни странно, духи прежних обитателей, «выселенные» с привычных, насиженных мест, отчего-то не мстили детям, обожавшим благоустроенный парк. Там были и качели-карусели, и театральная веранда, и танцевальный зал, и игровые площадки, и комната смеха, и небольшой стадион (летом для футбола и волейбола, зимой для хоккея и катания на коньках). Правда, когда крохи вроде меня возились в песочнице, бабушки настороженно следили, чтобы малышня не потащила в рот крошечные грибки в полсантиметра длины – покойницкие грибы, как их называли. Уже потом я узнала, что такие грибы растут только на могилках – «от сырых слез горючих».

Детский парк возник на монастырской территории сразу после войны – тогда дети были реальным счастьем жизни, их обожали, любили все. Каждый прохожий мог подойти и дать ребенку конфету или иное угощение. И дети брали не боясь, как теперь.

На самом деле, если вспомнить, детские голоса звенели и на территории монастыря – еще в середине XIX века алексеевские монахини открыли приют для девочек-сирот, один из лучших в Москве по тем временам. Девочек не воспитывали как будущих послушниц, напротив, давали светские профессии – учили шить и вышивать. Многие, повзрослев, переселялись жить в окрестности обители, выходили замуж, заводили семьи, но работали на монастырь – вышивали плащаницы, воздухи и даже иконы, стегали ватные и шерстяные одеяла, шили рясы и подрясники. Вся эта продукция очень славилась. За ней приезжали не только москвичи, но и монахини и простые жители Подмосковья, а то и из других областей.