Москва: мистика времени
Шрифт:
Устало опустившись в любимое кресло своего кабинета, Павел Михайлович еще раз просмотрел записи в конторской книге: действительно, недостача выходит. А как не вовремя! На днях получил письмо от Федора Васильева. Талантливейший пейзажист, молодой еще, и надо же – чахотка! Пришлось дать денег на поездку в Ялту – может, вылечится. И вот снова пишет: «Положение мое самое тяжелое, безвыходное: я один в чужом городе, без денег и больной!» Придется рубликов пятьсот отослать. Опять расходы…
Дела семейные
Угол 1-го и 3-го Голутвинского переулка, 8/10; Лаврушинский переулок, 10
Павел Михайлович поднялся из-за стола и растянулся на черном кожаном диване. Суматошная жизнь! Но что ни говорите, нет лучшего места на свете, чем его дом в тихом Лаврушинском переулке Замоскворечья.
Дом этот вблизи Николо-Толмачевского храма выбирала семья Третьяковых. Когда еще был жив отец Павла – Михаил Захарович. Но вот въехать в новый дом Третьяков-старший не успел. Тихо-тихо скончался. Девятнадцатилетний Павел остался в семье за старшего.
Происходили Третьяковы из малоярославцев. Там, в Малоярославце, их купеческий род – не богатый, но старинный – был известен еще с 1646 года. В Москву же Третьяковы перебрались в 1774 году. Тогда главе дома – Елисею Мартыновичу – было уже 70 лет. Но этот крепкий и хваткий старик не побоялся перемен. Сначала семья поселилась на Бронной улице. Но центр города был дорог. Да и семья быстро разрасталась. Решено было подумать о жилье в Замоскворечье. И от центра близко, и общество купеческое, и дома не столь дороги. Торговала семья «полотняным набивным товаром», то есть тканями. И в первой четверти XIX века имела пять лавок на улице Ильинке, где располагались тогда холщовые и златокружевные торговые ряды.
Отец Павла, Михаил Захарович, жил со своей многочисленной семьей в дедушкином доме в Голутвине, тогда еще не распавшемся на несколько Голутвинских переулков. Домик тот был небольшим, но с просторным мезонином и находился рядом с колокольней церкви Николая Чудотворца. Там и родились и Павел Михайлович, и его младший брат Сергей. Но потом отец, Михаил Захарович, перебрался в большую наемную квартиру в доме № 8/10 на углу 1-го и 3-го Голутвинского переулка. Весь этот большой дом принадлежал купцам Рябушинским, и они даже считали его родовым домом. Но вот ведь перекрестье судеб – в 40-х годах XIX века здесь поселились Третьяковы и прожили до смерти отца – Михаила Захаровича.
И вот в 1851 году ставший старшим в роду Павел Михайлович обосновался с домашними неподалеку в Лаврушинском переулке – в доме, только что купленном и обставленном. На первом этаже жил сам Павел, его брат Сергей и старшая сестра с мужем. Второй этаж был отдан маменьке Александре Даниловне и девочкам – младшим сестрам.
Однако время шло. Все сестры оказались замужем, и все разъехались по Замоскворечью. Брат Сергей, всегда тяготеющий к европейской жизни, счел Замоскворечье «сиволапым местечком» и перебрался на другую сторону Москвы-реки в дорогущее и новомодное «итальянское палаццо» на Пречистенском бульваре, 6/7 (ныне это Гоголевский бульвар. – Е. К.).
И вот теперь в доме в Лаврушинском переулке остался только Павел. Но слава богу, конечно, не один – с обожаемой женой и детьми. Теперь здесь все только по его вкусам. На всех стенах – картины. В кабинете – самая любимая – «Грачи прилетели» Саврасова. Смотришь: простая русская весна, а душа оттаивает, оживает…
И вдруг… Кто-то вскрикнул в доме. Еще и еще, словно захлебываясь. Павел Михайлович вскочил с дивана. Почему-то вспомнился писк голодного ребенка в мастерской, куда ходил утром. Третьяков кинулся наверх в детские комнаты. В неясном свете ночной лампы из коридора вылетела 6-летняя Верочка, старшая дочка, и бросилась к отцу:
– Папа! Не отдавай меня!
Сбежались слуги. Жена, Вера Николаевна, пробилась сквозь их толпу и схватила Верочку на руки. Дочка зарыдала еще сильнее:
– Они звали меня, мама! А я не хочу к ним! У них страшно!
Третьяков взглянул туда, куда показывала девочка. Напротив двери в ее комнатку трепещущий свет лампы выхватывал из темноты огромную «Майскую ночь» кисти Крамского. Тяжелый лунный свет. Колдовское затягивающее озеро. Призрачные русалки, вышедшие на ночной берег…
– Зачем ты повесил эту жуткую «Ночь» в детский коридор, Паша? – Вера Николаевна, уложив Верочку, вошла в кабинет мужа.
– А куда мне ее девать? Прислуга отказывается убираться в зале, где висят эти утопленницы! Вот я и взгромоздил картину на комод в верхнем коридоре, думал: там темновато, ее не видно, а потом я место найду. Да тут, как на грех, нянька на комод лампу поставила. Верочка дверь открыла, а там – русалки…
– Намыкаемся мы, Паша, с твоими картинами! – Вера Николаевна нервно заходила по кабинету. – Я недавно мимо «Чаепития в Мытищах» Перова прошла, так толстый поп с картины на меня столь презрительно глянул, будто я ему действительно чай пить мешаю!
– Я и сам, Веруша, чувствую, – тихо сказал Третьяков, – картины своей жизнью живут. Недавно перенес два портрета на одну стену и сразу понял: не хотят они рядом висеть. Друг другу завидуют – ну чистые авантюристы! И точно – утром один портрет упал – видать, выжил его соперник!
– Это они нас скоро выживут! – Вера Николаевна остановилась и с вызывом взглянула на мужа. – На улице жить станем – вот тебе и все авантюры с приключениями!
– А разве плохо на свежем-то воздухе? – заулыбался Третьяков. – Щеки у нас будут – кровь с молоком. Прямо на улице чаи распивать станем.
Ну как с таким насмешником спорить?..
А ведь говорят, в детстве Паша был тихим и даже нелюдимым. Когда семья в Сокольники гулять ездила, прятался у себя в комнатенке, из дома выходить не хотел. А в юности друзья прозвали Павла архимандритом – больно робок он был с женщинами. Да он два года боялся к Вере Николаевне подойти, издали любовался. Однажды так завороженно засмотрелся, что с первого яруса в театре чуть не грохнулся.
– Кто это? – поинтересовалась тогда юная красавица Верочка Мамонтова.
– Молодой Третьяков, – ответила ее сестра Зинаида. – Купец первой гильдии из Замоскворечья. Торгует льняным полотном. Говорят, текстильную фабрику строит, пароходы покупает. Да еще и деньги тратит на собирание картин.
Сестры вышли в фойе и направились к спускавшемуся по лестнице поклоннику. Так тот вообще ретировался из театра. Близорукой Вере и рассмотреть его не удалось. Ну что прикажете делать с таким робким обожателем? Пришлось подключить то самое искусство, перед коим столь благоговел Павел Третьяков. В конце концов, семейство купцов Мамонтовых тоже не чуждо «наукам красоты». Мать Веры искусно играла, отец, Николай Мамонтов, прекрасно пел дуэтом со своим младшим братом Иваном. Сын Ивана, двоюродный брат Веры – Савва Иванович, бредил театром. Сама Вера и сестра Зинаида славились по Москве как прекрасные пианистки и часто играли на публике в четыре руки. Вот и решено было пригласить Павла Третьякова на музыкальный вечер.