«Москва, спаленная пожаром». Первопрестольная в 1812 году
Шрифт:
Штельцер был включен в отдел, занимавшийся в муниципалитете «общей безопасностью, спокойствием и правосудием». Позднее ему пришлось оправдываться перед следствием – откуда взялась его подпись на четырех протоколах заседаний муниципалитета, если, как он пишет, он «нес бремя не на заседаниях». И с какой стати маршал Ней выделил охрану из пятнадцати человек семье Штельцера, перебиравшейся из Богородска в Москву, ведь все нормальные люди двигались в это время в обратном направлении. В ответ на это Штельцер отвечал, что его волновали в эти дни только безопасность университетского имущества и собственной семьи.
За время оккупации члены муниципалитета пробовали восстановить в городе систему общественного питания, скромным итогом чего стало открытие всего лишь нескольких питейных заведений: «Открыты три кабака в Москве, работу производят в них Русские, а деньги собирают Французы», – доносили Ростопчину.
А вот и официальный список членов муниципалитета:
РАСПИСАНИЕ ОСОБАМ, СОСТАВЛЯЮЩИМ ФРАНЦУЗСКОЕ ПРАВЛЕНИЕ ИЛИ МУНИЦИПАЛИТЕТ В МОСКВЕ, 1812 ГОДА [178]
178
Публикуемый документ был найден в бумагах покойного А.Я. Булгакова, примечательно, что в «Расписании» мы не найдем фамилии А.Д. Бестужева-Рюмина. Вероятно, что списков было несколько, и тот, который представлен, увидел свет еще до того, как Бестужев-Рюмин стал членом оккупационного муниципалитета.
1. Градской Глава, Петр Нахоткин, 1-й гильдии купец.
2. Помощник Градского Главы, Яков Дюлон, моек, купец, имел смотрение за мостовою.
3. Николай Крок, моек. куп. сын, заведывал спокойствием и тишиной в городе.
4. Федор Фракман, москов. именитый гражданин, по квартирмейстерской части.
5. Егор Менье, виртембергский уроженец, – надзор за ремесленниками и пособие бедным.
Члены городского правления [179] [180] [181] [182]
179
179 Титулярный советник И. Поспелов на следствии показал, что оказался в составе муниципалитета против своей воли. Как установил В.Н. Земцов, за несколько дней до сдачи Москвы Поспелов был арестован по указанию Ростопчина и содержался во Внутренней тюрьме. Неизвестна причина его ареста, впрочем, также как и скорого освобождения – за три часа до вступления оккупантов в Москву.
180
Надворный советник А.Я. Конюхов, служа в обер-егермейстерском ведомстве, оказался в Москве за две недели до занятия ее французами. На следствии объяснил свое присутствие в захваченной оккупантами Москве недомоганием своей жены.
181
«Особенные препоручения от Наполеона» можно трактовать как разведывательную и шпионскую деятельность Ивана Щербачева, о чем, в частности, пишет В.М. Безотосный. На это указывают и некоторые обстоятельства его поведения. Так, подав прошение о зачислении в Московское ополчение, Щербачев «по болезни» в свой полк не явился, оставшись в Москве. Вместо этого, он, якобы, пытался дать отпор вступающим в город захватчикам, взяв из Арсенала оружие. Впоследствии Щербачева не раз видели среди свиты Наполеона, разъезжающего по Москве. Тем не менее, просидев до ноября 1814 г. в заключении, он был прощен и не понес наказания.
182
Квартальный поручик, коллежский регистратор Павел Лакруа дал на следствии крайне путанные показания. Так, при эвакуации московской полиции он каким-то образом «отстал», что можно трактовать как дезертирство. Не менее обличительны и другие свидетельства, полученные из захваченных после бегства французов документов. Судя по ним, «отстав» от своих, Лакруа не только освободил находящегося под его надзором пленного офицера, но и подробно рассказал французам о строительстве воздушного шара под Москвой. Несмотря на усилия Ростопчина по разоблачению коллаборационистской деятельности Лакруа, обвинения с него были сняты.
Имена москвичей, вошедших в муниципалитет, стали известны и в Санкт-Петербурге, 11 октября
1812 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» № 82 было напечатано следующее «Объявление Министерства полиции к жителям Москвы»:
«По Высочайшему Повелению объявляется от Министерства Полиции.
Известно, что неприятель учреждает в Москве некоторые на Французский образец присутственные места или Начальства, стараясь разглашать, якобы делает то для восстановления порядка и спокойного в ней пребывания жителей. Между тем солдаты его продолжают расхищать и производить разные насилия и грабительства. Для прикрытия сих неистовств, успел он страхом или соблазнами преклонить некоторых Русских простолюдинов принять на себя обязанности быть членами сих учреждаемых от него обществ. Перехваченные бумаги содержат в себе имена их. Правительство долженствовало бы обнародовать оные и произвесть над ними строгий и праведный суд; ибо вступать в учреждаемые неприятелем должности есть уже признавать себя ему подвластным, а не просто пленником; но Правительство удерживается от сего только потому, что бумаги сии не совсем достоверны, и что оно без точного о том осведомления опасается преждевременным и поспешным осуждением оскорбить невинность.
Между тем, обращая внимание и попечение свое о благе каждого и всех, не может оставить без предварительного увещания, чтоб всяк опасался верить лукавому гласу врагов, пришедших сюда устами обещать безопасность и покой, а руками жечь, грабить и разорять Царство наше. Какому надлежит быть или безумию, или крайнему развращению, дабы поверить, что тот, который пришел сюда с мечом на убиение нас изощренным, с пламенником для воспаления наших домов, с цепями для возложения их на выю нашу, с кошпицами для наполнения их разграбленным имуществом нашим, что тот желает устроить нашу безопасность и спокойствие? Сохранит ли тот славу и честь нашу, кто пришел отнять их у нас? Пощадит ли тот кровь нашу, кто ничем от нас неоскорбленный пришел ее проливать? Оставит ли тот беспрепятственно соблюдать нам древнюю предков наших Веру, кто святотатственною рукою дерзает обдирать оклады с почитаемых нами Святых и Чудотворных Икон? Что ж значат его слова и обещания? Сын ли тот Отечества, кто им поверит?
По сим причинам Правительство почитает за нужное обвестить всенародно:
1) Что оно прилагает всевозможное попечение о помощи и призрении разоренных от неприятеля, скитающихся без пристанища людей.
2) Что сим предварительным извещением надеется спасти простоту от позднего раскаяния в легковерности, дерзость же, не стыдящуюся нарушать долг и присягу, устрашить праведным и неизбежным наказанием.
Подписал: Главнокомандующий в Санкт-Петербурге Вязмитинов».
Исполнявший в то время должность министра полиции Сергей Козьмич Вязмитинов предупреждал не зря. «Строгий и праведный суд» вскоре последовал.
Когда после изгнания оккупантов началось расследование деятельности оставшегося в городе чиновничества, Бестужев-Рюмин был отстранен от работы в Вотчинном Департаменте. Дело в том, один из сослуживцев написал на него донос, в котором обвинил его в краже казенных денег – Бестужеву-Рюмину пришлось долго оправдываться, чтобы снять с себя подозрения. В результате расследования выяснилось, что Бестужев-Рюмин «во время исправления им сей должности, действовал, как видно из дела, наравне с другими членами муниципалитета и особенных услуг его неприятелю по исследованию не обнаружилось».
Оправдали и купца 2-й гильдии Григория Колчугина, занимавшегося в Москве книжной торговлей и служившего перед войной гофмаклером Коммерческого банка. Он был отцом восьмерых детей, знал несколько иностранных языков, жил в собственном доме на Покровке. Купец не смог выехать из Москвы по причине имевшегося у него большого имущества. Французы заставили Кольчугина войти в муниципалитет, поручив ему «надзор за богослужением».
Но как говорится в народе, «своя рубашка ближе к телу». Таких в муниципалитете оказалось немного. Но сказать о них стоит. Взять хотя бы купца-старообрядца Л.И. Осипова, поднесшего Наполеону цельное блюдо серебра. Император оценил верность предателя, приказав не трогать дом купца. Осипову поручили обеспечивать москвичей продовольствием. В дальнейшем, правда, Осипову не повезло: «Он брался с тем, чтобы ему дали нужное число подвод, но Наполеон велел ему сказать, что он сих уговоров не знает и что велит его повесить», – сообщали ростопчинские агенты.
Купец 3-й гильдии И.Г. Позняков, которому французы доверили заниматься закупками хлеба, использовал свое членство в муниципалитете для личной наживы. Уже после изгнания оккупантов из Москвы выяснилось, что Позняков награбил вещей, оставленных москвичами, на общую сумму в 2–3 тысячи рублей. В отличие от большинства оставшихся в городе купцов, он не только активно сотрудничал с захватчиками, но и организовал банду грабителей, промышлявших разбоем. В эту банду входили купцы М.Е. Карнеев, П.И. Брыткин, М.А. Шапошников и Е.И. Посников, В.П. Попов, М.М. Резенков, крестьянин П. Прасолов и прочие, оставшиеся в Москве. Они «усердно занимались присвоением чужой собственности, делая наезды на Гостиный двор и в частные дома, а собранные товары и «вещи» свозили в дом Позднякова и там делили. На допросах Брыткин показал, что, «по приглашению Позднякова, вместе с купцами Поповым, Резенковым, Вепринцевым, Посниковым и извозчиком Прасоловым ездили неоднократно в город и брали там во время горения Гостиного двора, по указанию Познякова, разные товары, но из чьих амбаров или лавок – не знает». Брали они синюю кубовую краску, итальянский шелк, хину, английскую прядильную бумагу, чай, гвоздику и проч. Почти все сознались в соучастии, как и сам Поздняков. Так, извозчик Прасолов рассказал на допросах, что 6 сентября ездил он вместе с Позняковым и прочими в Гостиный двор, где купцы набрали «полную бричку» разного товара, а 7 сентября Поздняков с женой увезли оттуда полную бричку фаянсовой и фарфоровой посуды, и несколько раз ездили туда же на поживу, увозя вино, изюм и другие товары.
По выступлении французов из Москвы купец Попов отправил в Харьков награбленный товар на 12 подводах. Поздняков требовал от него за эти товары «ю процентов в общую кассу» – притом что он сам с женой взяли себе из всего таким образом «приобретенного» товара 55 процентов, Брыткину предлагалось 20, а Попову и Вепринцеву по 10. По выезде из Москвы они едва не передрались из-за награбленного». [183]
По результатам расследования Позняков был приговорен к 15 ударам кнутом, вырезанию ноздрей, клеймению и каторге. Целую группу иностранцев, служивших в муниципалитете, приговорили к различным наказаниям. Так, комиссара Франца Реми за распространение вражеских прокламаций выслали в Тобольск, комиссара Иосифа Бушота за измену присяге отправили в Сибирь, большую же часть коллаборационистов просто выслали за границу.
183
Искюль С.Н. Указ. соч. – С. 88.
Но все же значительную часть членов муниципалитета оправдали, отметив, что их служба при французах была вынужденной.
Создали французы и свою полицию, призванную поддерживать на московских улицах маломальский порядок. Как вспоминал свидетель, «полицейский порядок ограничивался только дозором троекратных конных патрулей, имевших приказание подбирать шатавшихся не в указанные часы солдат, первый объезд – в девять часов вечера, второй – в одиннадцать, третий и последний – в час ночи. В каждый объезд трубачи трубили на трубах. Забранные солдаты в 9 час. – получали выговор, в 11 – штрафовались арестом, а в час ночи – подвергались наказанию». [184]
184
Харузин Е. Указ. соч.