Чтение онлайн

Во главе полиции по собственному желанию стал все тот же магистр Московского университета и содержатель пансиона Фридрих Виллерс, французский подданный, прибежавший к Наполеону на Поклонную гору еще 2 сентября, поведение которого стало ярким примером коллаборационизма и предательства. Он не только сам вызвался служить оккупантам обер-полицмейстером, но и составил список подобных себе отщепенцев, которых французы могли бы назначить комиссарами московской полиции.

Оккупанты трактовали происходящее по-своему: «8-го числа пожар немного затих; маршал Мортье, губернатор города, с генералом Мильо, назначенным плац-комендантом, деятельно занялись организацией полицейского надзора. Выбрали для этой цели итальянцев, немцев и французов, обитателей Москвы, которые спрятались, уклонившись от строгих мероприятий Ростопчина, до нашего прихода насильно заставлявшего жителей покидать город». [185]

2 сентября Виллерс встретился с одним польским генералом, которого «водил его в Губернское Правление, в Думу, в Полицию, к Генерал-Губернатору, словом, всюду, где была малейшая надежда встретить какой-нибудь остаток чиновников. Эта-то прискорбная встреча доставила Виллерсу место полицеймейстера», – писал Вильфор. Помещалась новоявленная полиция недалеко от муниципалитета, на Покровке, в доме Долгорукова, где также был организован и процесс над поджигателями.

Активно участвуя в проведении оккупационной политики, Виллерс всячески измывался над москвичами, не желавшими подчиняться французам. Так, однажды, он приказал запрячь «впереди дохлой лошади» восемь человек, которых «погонял палкой».

Когда Наполеон узнал о той памятной отправке Ростопчиным московских французов (которых погрузили на барку), то велел взять в заложники наиболее видных из оставшихся в городе москвичей. Комиссар Московского архива коллегии иностранных дел (что в Хохловском переулке) надворный советник Тархов рассказывал, как он сам оказался в числе арестованных. 1 октября его привели в один из уцелевших домов на Мясницкой улице. Там французы и собрали заложников, к которым обратился Виллерс, объяснивший причины ареста: «Ростопчин отправил на барках 50 человек французов в Казань или в Сибирь, и что они там содержатся плохо». Три дня продержали заложников под стражей, видимо, в ожидании того, что Александр I, узнав об этом, прикажет вернуть московских французов из ссылки. Именно такой срок дал французский император русскому, иначе угрожая расстрелять москвичей. Но, провидению было угодно, чтобы через три дня их не расстреляли, а освободили. Наполеону было уже не до того, чтобы заниматься освобождением своих сосланных соплеменников, – самому бы унести ноги!

Виллерс бежал вместе с французами, однако, был пойман и арестован. Пользуясь личными связями избежал наказания, хотя по результатам расследования был приговорен к ссылке в Сибирь. Ростопчин писал в связи с этим Александру: «Виллерс не может быть выслан из России: у него тут много связей, он получает подробные сведения обо всем».

К чести москвичей, среди них подобных Виллерсу предателей почти не нашлось, т. к. «временное правление, учрежденное Наполеоном в Москве, не принесло большой пользы французской армии, разве только тем, что некоторые из его членов служили французам шпионами, указали некоторые места, где скрыты были драгоценные вещи, и оказали содействие при обольщении нескольких крестьян». Французы даже не смогли набрать из дезертиров воинскую команду: «Наполеон приказал формировать один пехотный корпус исключительно из Русских и иностранцев, поселившихся в России, но формирование этого корпуса не состоялось: лишь несколько пленных (преимущественно малороссиян) были завербованы в польские войска», – писал Шмидт.

Как и в случае с мгновенным переименованием улиц, оккупанты спешили закрепить свою власть обозначением новой принадлежности уцелевших московских зданий. Так, москвичи никак не могли понять, с какой целью на всех богоугодных заведениях, и даже на сумасшедшем доме, Наполеон приказал повесить табличку «Дом моей матери».

Пожар Москвы. Вид на Кремль и Замоскворечье из-за Каменного моста.

Гравюра И.Ф. Клара. 1810-е гг.

Вместо того чтобы покинуть Москву, Наполеон принялся за организацию процесса против поджигателей, дабы доказать всей Европе, кто есть истинный виновник пожара. Его очень волновало отношение Европы, ее толкование московского сидения французов. Не подумают ли там, что Наполеон проиграл кампанию? Волнения были ненапрасными. Пока его армия грабила Москву, Кутузов сумел перегруппировать свои войска так, что они оказались в тылу у французов, совершив знаменитый Тарутинский маневр.

Процесс над поджигателями начался 12 сентября 1812 года в доме Долгоруковых на Покровке (совр. дом № 6 по Колпачному пер.). В тот же день был напечатан бюллетень, в котором говорилось, что учреждена комиссия «по приказу императора и короля» «для отыскивания и суждения виновных и участвующих в пожаре, который случился в разных местах в городе Москва 14,15,16,17 и 18 числа сего месяца и который после продолжался». Приведенная в бюллетене информация о числе обвиняемых несколько расходится с данными Ростопчина. Перед судом предстало двадцать шесть москвичей.

Созданная оккупантами Военная комиссия под председательством главного судьи Великой армии генерала Ж. Лоэра приговорила десять человек к расстрелу, а остальных – к тюремному заключению и обязанности присутствовать при исполнении приговора. Очевидцы, присутствовавшие на этом судилище, вспоминали, что часть обвиняемых подтвердили, что имели приказ поджигать дома в Москве. На суде были предъявлены «вещественные доказательства»: фитили, ракеты и прочие легковоспламеняющиеся средства. Казнили приговоренных к смерти на следующий день у стен Новодевичьего монастыря. После расправы каждого из убитых привязали к столбу, обозначив табличкой со словами «Поджигатели Москвы».

Дом Долгоруковых

Во время процесса не раз и не два речь шла о средствах, с помощью которых совершались поджоги: петарды, ядра, ракеты. Французские офицеры и солдаты утверждали, что попытки затопить печи в занятых ими домах, нередко приводили к взрывам из-за заложенного там ранее пороха. Сегюр пишет: «В других местах коварно положенные гранаты разрывались на печах некоторых домов и ранили солдат, толпившихся возле печки. Тогда, удалившись в уцелевшие кварталы города, солдаты искали там убежища, но в домах, запертых и необитаемых, они услышали слабый звук взрыва, сопровождаемый легким дымком. Но дым этот быстро становился гуще и чернее, потом принимал красноватый оттенок, наконец, делался огненным, и вслед за тем пламя охватывало все здание».

В русских печах французов поджидали и другие подарки – пушечные ядра, взрывавшиеся в самый подходящий момент: «Уже около часу мы бродили по обширным, роскошным хоромам, в стиле для нас совершенно новом, как вдруг раздался страшный взрыв: он шел откуда-то снизу из-под того места, где мы находились. Сотрясение было страшно сильное: мы думали, что будем под развалинами дворца. Мы проворно спустились вниз, со всякой осторожностью, но были поражены, не застав наших двух солдат, поставленных на часах у дверей. Довольно долго проискали мы их, наконец, нашли на улице, они сказали нам, что в момент взрыва они поскорее убежали, думая, что весь дом обрушится на нас. Перед уходом мы хотели узнать причину напугавшей нас катастрофы; оказывается, в обширной столовой обрушился потолок, хрустальная люстра разлетелась вдребезги, и все это произошло от того, что нарочно были положены ядра в большую изразцовую печь. Русские рассудили, что для того чтобы истреблять нас, всякое средство годится», – жаловался сержант Бургонь.

Еще одно средство поджога – ракеты: «Ночью видишь ракеты, которые все время с целью поджога пускают с колоколен, с крыш домов и даже на улицах. Схваченных на месте преступления немедленно расстреливают. Часто несчастные бывают пьяны и не успевают протрезвиться, прямо переходят в царство смерти. Находились даже такие, которые, подливая деготь, старались разжечь потухавший огонь. Носясь, как сумасшедшие, они на наших глазах бросали в дома, где мы жили, пылающие головешки, которые они прятали под полами платья…